Самоосвобождение врача с позиции Другого

27 Октября в 7:12 611 0


Найти себя, пожертвовав собой.
Э. Левинас

Дело не ограничивается только «утратой себя», утратой собственной самости, собственных интересов, стремления к власти и экспроприации или отказом от них — что уже было отражено в главе VII через понятие самоограничения и необходимость сделать собственное присутствие ненужным. Потеря или отказ от самости является в большей степени предпосылкой для того, чтобы мое Я по отношению к Другому стояло в винительном падеже, а также чтобы я в полной мере осознал свою ответственность перед Другим. Только так я смогу вернуть свою самость в нравственной свободе своих действий, пусть даже против воли, поскольку добро выбрало меня, прежде чем я выбрал путь добра: «Никто не добр по своей воле». В этой главе речь пойдет о самоосвовождении через Другого, благодаря ему, что должно стать ядром основной позиции врача. Мы постараемся, с одной стороны, свести воедино все основные идеи книги, а с другой стороны, рассмотреть их более подробно в трех аспектах.

Первый аспект — исторический. Он играет главную роль для расширения моего кругозора, с позиции которого я анализирую ситуации, чтобы создать хорошие отношения и правильно действовать. Для освещения большинства вопросов, затронутых в этой книге, я руководствовался прежде всего историческим методом. Другой аспект — это аспект тела, потому что нет никакого иного понятия, пользуясь которым можно было бы более полно и совершенно описать, что мне как врачу поручает или доверяет Другой или Другие. И, наконец, третьим аспектом является техника, включающая те ремесленные и близкие к искусству, а также научные средства, которые я использую во благо телу Другого, в связи с чем их применение и границы этого применения в большинстве случаев являются причиной того, что моя совесть на протяжении долгого времени остается настороже и никогда не бывает чистой.

К этим трем аспектам я хотел бы еще раз отнести выражение Рикёра о «треноге пассивности, следовательно — инакости». Исторический аспект — это «пассивность, которая в отношении самости к Чужому, а точнее — к Другому, имплицирована в самости, то есть является имманентной инакостью в отношениях между субъектами»; опыт тела — это «пассивность <...> как посредник между самостью и тем миром, который определяется своими различными степенями практичности, а равно и чуждости»; а технике приписывается «самая скрытая пассивность: та же, что в отношении самости к самой себе, которая является совестью».

Тогда мое моральное самоосвобождение или самоопределение будут обязаны пассивности — инакости трех сторонних определений.

История

К характеристике хорошего врача относится способность — будучи одновременно и близким, и дистанцированным от больного — выслушать сообщенные рассказчиком объективную историю болезни и субъективную историю больного и его жизни, а затем правильно разместить услышанное в пространстве развития отношений врач — больной — родственник в большой истории. Ведь эти отношения в настоящее время совсем не те, какими они были 50, 100 или 500 лет тому назад. Я могу и должен учиться у историков медицины, зная, что эта историческая рефлексия относится ко мне и к моей профессии.

Это, конечно, весьма трудно, потому что история, которую пишут профессиональные историки, преимущественно излагается с любовью к победителю на определенном историческом этапе, к «добыче выживших» (Сартр). Но врача больше интересует история с позиции жертв, мертвых и раненых, больных и изувеченных, вдов и сирот, бедных и угнетенных, коль скоро инакость Другого считается «нарушением исторического порядка». Это значит, что речь идет о следах на обочинах западноевропейской истории, о том, что, вопреки науке истории, противостоит «приведению в исполнение приговора истории». Речь идет о том, чтобы принять «из жизни, инспирированной для Другого, образ исторически выжившего, который вопреки несправедливости совершившихся фактов напомнит нам о том, что сам хотел бы забыть», или, как сформулировал Рикёр, «с этой точки я воспринимаю историю как обязательство, которое мы обязаны мертвым; это неустанная борьба против забытья страданий людей в былые времена».

Такое изложение истории медицины существует в настоящее время только в отрывочной форме. Этими отрывками мы обязаны скорее всего тем, кто пережил холокост, и встрече с их мучительным чувством вины. Поэтому ниже я могу рассказать только об этих фрагментах, о следах на обочине общей истории и истории медицины. И хотя сложно говорить о какой-либо логической цепочке, приведенные ниже факты могут дать пищу для размышлений. Кроме того, вы должны вспомнить и интегрировать те отдельные фрагменты истории, которые упоминались в других главах.

По вполне понятным причинам я хотел бы в качестве пролога обратиться к забытым в настоящее время, но тем не менее близким и сегодня воспоминаниям последнего тысячелетия. С XI века в Европе начали предприниматься попытки присвоить себе во втором тысячелетии остальную часть земли. Эти попытки начались с крестовых походов, которым предшествовали массовые убийства евреев в европейских странах, как упражнение в уничтожении. В начале нового, третьего тысячелетия хотелось бы иметь другой итог. Мы можем обдумать эти и многие другие последующие аспекты только в том случае, если будем стремиться преодолеть односторонность нашего восприятия, свойственную европейцам.



Новое время (XV век) началось с Реформации и завоевания Америки (с соответствующим отношением к ее коренным жителям). Не только в связи с началом торгового капитализма и не только потому, что в искусство пришло Возрождение, человек начал ставить себя на место Бога. В это время в значительно большей мере стали возможными мысли о самоопределении, покорении природы и о смерти. Жить дольше стало целью, появилось желание жить дольше, чем жили предки, а в конкурентной борьбе — желание пережить своих современников, для чего была вполне пригодна медицина Парацельса, которая обещала с помощью врача-специалиста улучшить ущербную природу человека. Все эти идеи оказались настолько мощными, что заложенный в них потенциал проявлялся в разных формах на протяжении последующих 500 лет.

И, наконец, это также относится к процессу, происходившему одновременно по всей Европе — от Португалии до Польши, от Италии до Англии. Я имею в виду социальную политику — экономически расчетливую и выделяющую людей в определенные группы, так что средневековая концепция, согласно которой все люди — божьи дети, с ее почти узаконенной заботой о нищих, утратила свое значение. Знанием об этой особой реформе, так повлиявшей на будущее, мы обязаны польскому историку (и министру иностранных дел) Б. Геремеку (В. Geremek).

Так как в то время уже можно было рассчитывать на приобретение богатства не только путем наследования, но и приложением гражданского усердия и делом своих рук, труд стал социальной обязанностью, необходимостью и, тем самым, весьма неожиданно взял под сомнение оправданность существования бедности и бедных. Это изменение восприятия привело — независимо, оправданно или нет, — к тому, что стал регистрироваться эпидемический рост числа бедняков, который как экономически, так и эмоционально начал представлять угрозу для прилежных бюргеров, требуя от них слишком многого.

Социально-политические контрмеры городов-государств и территорий, оставляя в стороне локальные различия, всегда отражали единый европейский образец и следовали принципу «разделяй и властвуй»: (1) регистрация и общественная узнаваемость бедняков (например, в Руане они должны были носить на одежде желтый крест) и одновременный запрет просить милостыню и подавать ее, и даже христианский завет любить ближнего, как самого себя, подвергался критике (как со стороны реформаторов, так и инквизиции) как «непродуктивный»; (2) запрет на проживание и изгнание чужих бедняков, пришедших «со стороны», и, таким образом, искоренение института гостеприимства, признания инакости Чужого. После такой предварительной работы следовала (3) концентрация оставшихся «своих» бедняков, поселение их в определенных заведениях. Обозначив эти места как гетто или колонии, была провозглашена цель освободить бедных от их немощи, бедности, то есть ассимиляция, социализация или ликвидация.

Поэтому ответственные граждане предприняли (4) дальнейшее, еще большее разделение: отделение больных бедняков от здоровых. Первые оказались хорошими и достойными бедняками, так как не могли работать; для них и их исцеления приспосабливалась часть таких средневековых заведений, как госпитали, из которых позднее смогли развиваться больницы. А для вторых, которые могли, но не хотели работать и поэтому рассматривались как плохие и недостойные, создавались учреждения педагогического профиля, которые со временем превратились в воспитательные, коррекционные и исправительные учреждения. Диапазон мероприятий в этих учреждениях простирался от присвоения номеров помещенным в них людям и их перевоспитания, от принудительных работ до смертной казни и публичного повешения при особо упорном сопротивлении.

В этом режиме мы без труда снова находим все элементы, которые до сегодняшнего дня сохранились в обхождении победителей былых времен с их жертвами. Это относится также к отношениям богатых и бедных, свободных и несвободных, завоевателей и побежденных, пригодных и непригодных, необходимых и лишних, здоровых и больных, с учетом изменений, соответствующих их болезням. Что касается бедных, то в течение последующих столетий режим переносился с уровня городов на уровень национальных государств, конечно, без того, чтобы он где бы то ни было оказывался превосходно и безошибочно организованным.

Однако его воспитательное воздействие на население в целом становилось все большим. То обстоятельство, что врачи также принимали участие в организации этой новомодной политики, касающейся бедных, усилило ее отпугивающее действие и требовало такого менталитета, согласно которому не только труд, но и индивидуальное и общественное здоровье все больше воспринимались как обязанность. Люди почувствовали свою ответственность за положительное или отрицательное развитие своей плоти, которая все больше отождествлялась с понятием тела: «Тело было открыто как рабочая сила, как рабочий инструмент, как бренная оболочка, как машина, как парадигматический предмет научного исследования». Поэтому нет ничего удивительного в том, что Декартова медицина считается ведущей наукой, так как она может улучшить жизнь человека и общества, и поэтому придает почти равное значение медицине и этике. Еще в 1614 году Р. а. Кастро (R. a. Castro) написал книгу "Medicus Politicus", а Й. П. Франк (J. P. Frank) в 1779 отнес медицину к «полицейским наукам».

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9897 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7619 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6127 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине