Самоосвобождение врача с позиции Другого. Тело - "воображаемая опасность"

27 Октября в 8:23 591 0


В медицине нарастает "воображаемая опасность", в то время как реальная опасность застает нас врасплох. По ту сторону известного порога инструменты нашего освобождения превращаются во вспомогательные средства нашего унижения. И мы переживаем конец бунта нашего освобождения <....> Требование независимости сводится к отчаянным поискам помощи <....> Тот, кто хочет быть хозяином самому себе и хозяином мира, становится рабом собственных страхов, не имеет другого источника силы, кроме призыва о помощи, и продолжает жить только при помощи разнообразных костылей». Это подтверждает диагноз, поставленный Бауманом, — попытки людей окончательно отказаться от рациональности всех видов амбивалентности, инакости, чуждости оказываются не только безуспешными, но, напротив, скорее только увеличивают все виды амбивалентности. Потому что «желание любой ценой избежать страдания означает сделать его еще хуже и заставляет каждого застыть перед этим злом, так как чем больше его бояться, тем большим оно становится».

Каждому врачу знакомо такое стремление к имманентности опасности, часто встречающиеся в его повседневной практике. Врач может подтвердить встречу с ними только в том случае, если он не игнорирует того, что касается больного и его самого, исходит извне, затрагивает его, влияет на него; если он не относит эти проявления на счет внешних факторов, порождающих страх, и не фиксирует их только визуально, а, наоборот, прилагает усилия, чтобы с помощью самоотказа заставить говорить эти бросающиеся в глаза патические признаки, как, например, «обнаженные», беззащитные глаза Другого, которые могут говорить со мной только до тех пор, пока я не замечаю их цвета. Штрассер (Strasser) называет эту патическую способность «распахнуть глаза при уже открытых глазах»: «Если мы видим вещь такой, какова она есть, то видим ее трансцендентность.

Мы видим в ней то, что мир у нее отнимает. Но это вовсе не означает, что рядом, позади или над нашим миром существует еще и другой мир. Самоотдаление не имеет места в мире; у него вообще нет места. Вещь без трансцендентности не могла бы существовать. Это мы замечаем прежде всего на самих себе. Для того чтобы мы могли существовать в мире в качестве личностей, нам необходимо радикальное онтологическое отсутствие внутреннего содержания. Чем бы ни была наша жизнь со всеми ее эмпирическими особенностями и возможностями, мы всегда оказываемся еще чем-то кроме этого. Что-то в нас не имеет места в мире».

В этом отношении наша жизнь и наша смерть в остальном схожи между собой: «любовь уже является своего рода смертью, обучая не обращать внимания на то, что мы раньше ценили, открыться перед Другим и проникнуть в мир Другого, вступить в другой мир. Если вы достаточно любили, то ваша смерть будет подобна вашей любви. Открыться смерти — то же, что открыться любви: то и другое требует, чтобы мы „вышли из себя", чтобы мы нашли себя, переступили через себя, переступая границы страха, отдавая себя с доверием кому-то Другому, не считаясь с нашей перестраховкой и нашим достоянием».

Все это, естественно, было составной частью практического опыта врача и одновременно описывает процесс пассивного, исходящего от Другого, этического самоосвобождения: экстериофильной «пассивности, покоящейся на трех столпах» (тело, Другой, совесть), Внешнем, инакости и пассивности чувственности, тела, боли, страха, а также дара и бремени, которые Другой может представлять для меня. Самоотдаление, присутствующее отсутствие и говорящее молчание во взгляде Другого и следы Бога в его облике и патические способности, которые обеспечивают самоотдачу, служение, самопожертвование и израсходование своих сил — все это и безвольное избегание всего этого и защита от него осуществляются постоянно при телесном контакте между людьми вообще и между врачом и его визави в частности.

Я попытался высказать то, что обычно ускользает из нашей речи, но должно послужить самообразованию врачей и помочь им в определении своей основной позиции. Это обозрение должно также прояснить многократно оспариваемую модель «салютогенеза» (Salutogenese) Антоновского (Antonovsky), в частности, противопоставленную патогенезу и дающую ей некоторые преимущества, но, возможно, и подвергая ее угрозе, стремящейся к имманентности. Если в этом наброске исходить из континуума между болезнью и здоровьем, обозначить ресурсы приближения к последнему полюсу и связать их с «когерентным смыслом», который Антоновски определяет следующим образом: «Чувство когерентности, внутренней связи представляет собой глобальную ориентировку, определяющую, в какой мере некто обладает доверием, которое распространяется на все области жизни и на длительное время и все же является динамичным», то остаются еще следующие вопросы: возможно ли, что здесь снова активные способности больше принимались во внимание, чем патические?

Не принимаются ли во внимание связи, но не бесконечная, глубинная разобщенность внешнего, инакость Другого? Для того чтобы еще раз вернуться к первой статье Конституции: возможно ли, что в этом случае речь идет о защите достоинства Другого, но так как кого-то можно «защитить до смерти», то отсутствует соблюдение непреодолимой дистанции, необходимое для защиты достоинства Другого, которое, однако, в связи с одновременной возможностью срыва и неосознаваемого страдания, оказывается решающим для свободы человека по отношению к самому себе и к Другим?



В заключение — еще одно оригинальное направление размышлений с целью дальнейшего развития и формирования особенно важных деталей основной позиции врача. По этому поводу Лютер (Я. Luther) спрашивает: не предложил ли Левинас эстетическое обоснование своей этики, подчеркивая ее телесную чувственность и противопоставляя ее принципам этики принятия решений и господства? По крайней мере, Лютер проводит аналогию между этической позицией, исходящей от Другого, и эстетической позицией и опытом, используя который я отдаюсь рассмотрению картины так, как отдавался бы Другому, которому я позволяю не только затронуть меня, быть взятым как заложник, связанным, избранным.

Я раним, чувствителен, гостеприимен в отношение Другого, хотя являюсь для него чем-то внешним, находящимся извне, не присваиваю себе возможность возврата к самому себе. Этот эстетический опыт представляет собой непосредственную откровенность для входящих извне, пренебрегает каждым опосредованным вторжением (каждым желанием постигнуть и схватить) и все больше отдает себя в распоряжение постоянно уклоняющегося Другого. В противоположность зрительному, образно сводя Другое к самости через создание категорий, подводя Отдельное к Общему, эстетическое, патическое (а тем самым и этическое) восприятие Другого является незрячим зрением (запрет образности: я не создаю образа, представления о Другом), в значительно большей мере значение исходит от Другого, что обращено ко мне и имеет для меня значение.

При этом Другое противится классификации, нарушает имманентность, то есть остается чуждым для меня, трансцендентным, как след бесконечности. Моя самость отчуждается Другим, ее значение определяется чувственной непосредственностью Другого, вместо того чтобы быть истолкованной. Чуждость не «растворяется» в понимании. Она остается в живой чувственности, близости Чужого, в воображении непостижимого перехлеста, который превращает в трансцендентное наши имманентные поиски порядка.

Поэтому эстетический опыт не может быть завершенным и принимает, в отличие от повседневного и научного восприятия, Другое, остающееся Другим, потому что оно никогда не застывает в завершенной определенности. Искусство, как нарушение привычного порядка и как чувственное овеществление того, что все могло бы быть иным, с весельем и легкостью устраняет границы, освобождает отграниченное, насыщает отношение между человеком и вещами. Что мне нравится и что трогает меня в эстетическом опыте, это нечто общее со святостью беззащитно-обнаженного лика.

В эстетическом опыте субъект раскрывает перед Другим свою свободу такой, какова она есть. Эта невозмутимость идет Другому на пользу. Она вызывает у субъекта выраженную напряженность, внимание и бдительность, который с уважением следит за тем, что говорит Другой, чего требует и что вымаливает. Так, эстетическая легкость, которая приносит пользу не самому, а Другому, выливается в высочайшую ответственность. И так как эта ответственность направлена на беззащитность, открытость и ранимость Другого, то соответственно в игру снова включаются вся тяжесть и "бремя мира": Я, которое не может отвернуться от обнаженного лика Другого, может пробудиться в первую очередь в этой ответственности, и именно свобода призывает его к ответственности...

Эта ответственность вызывается обликом другого человека, не в последнюю очередь — эстетическими объектами. Но эстетический опыт, который подпадает под чары их объекта, может быть внедрен в восприятие других людей. Он может оказать помощь в том, чтобы люди внимательнее вглядывались в лицо, в глаза, но не для того, чтобы видеть в них свое отражение, а чтобы слушать, что они ему скажут. Эстетический опыт дарит нам ту невозмутимость, легкость и веселость, которые мы не можем предвидеть. Таким образом, избавившись от груза, мы можем смотреть в глаза Другого. В слезах, которые мы видим, накопилось бремя всего мира.

Если лик Другого настолько вывел меня из себя, что я чувствую себя освобожденным от груза собственного веса, от груза самосохранения и имманентности, то тогда чувствую себя настолько свободным, что могу принять на себя груз Другого, груз мира с тем, чтобы моя свобода начиналась в Другом и чтобы моя собственная жизнь имела вес. Другими словами, выражение «один должен нести груз другого» делает для обоих жизнь более легкой, сносной и свободной, а также более значительной и весомой даже в том случае, когда каждый (в «ответственности перед самим собой») испытывает лишь бремя самого себя.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9918 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7626 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6141 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине