Самоосвобождение врача с позиции Другого. Тело в биомедицине

27 Октября в 8:15 567 0


Медицина является в полном смысле биологической дисциплиной и поэтому может быть одновременно естественной наукой и наукой о духе. Нельзя говорить о душе и о теле как о разных вещах. В значительно большей степени они представляют собой основные, дополняющие друг друга составляющие человека, в рамках которых врач должен ориентироваться и действовать, постоянно учитывая эту «двойную перспективу». Принимая во внимание все эти аргументы, модный в настоящее время термин «биомедицина» является по мнению Ульриха термином бессмысленным, так как, с одной стороны, представляет собой тавтологию, ибо уже в самом определении «медицина» должно содержаться то, что хотят добавить приставкой «био-».

С другой стороны, это термин идеологический, так как с помощью приставки «био-» выявляется желание скрыть свое намерение ограничить медицину исключительно проблемами тела. Бессмысленным является и термин «биопсихосоциальный», так как в нем смешаны одно ведущее понятие и два подчиненных ему — с единым идеологическим намерением камуфляжа. И, наконец, недозволенными следует считать все термины типа «мультикондициональный» или «мультидимензиональный» и даже распространенный термин «психосоматический», так как если в действительности речь могла бы идти только о двойной перспективе мышления и действий, то все перечисленные выше термины предполагают, что мы имеем дело с сосуществующими, находящимися рядом, независимыми вещами, которые можно сложить друг с другом или предположить, что между ними возможно взаимодействие.

Именно это и представляет собой одичание мышления, так как нет еще готовности исходить из пережитого и прожитого единства жизни, но хотелось бы искусственно сохранить безудержный картезианский дуализм.

Если неизбежной в науке специализации можно противопоставить только «интегративный подход в терапии», то в его центре должен быть «идеальный образ соматологически многоопытного врача, имеющего всестороннее психотерапевтическое образование и компетентного в социально-психологических вопросах», по меньшей мере, как «непреложная основная идея». Осуществление относящегося к этой идее механизма ответственности врача Ульрих считает затруднительным до тех пор, пока популярность директив экспертов и комиссий в вопросах этики не перестанет свидетельствовать о том, что их «нормативная этика разгрузки» все же является необходимым следствием представления об образе человека.

Этот образ, как и раньше, ориентируется на объективистское понятие науки, в которой нет места субъективности и, следовательно, (зависящих от точки зрения) значений». В понимании Ульриха шансы для врачебной этики ответственности могут увеличиться только в том случае, если удастся отойти от принятой в настоящее время системы гонораров, которая побуждает или принуждает врача к действиям, приносящим пациенту вред.

Несмотря на такую конъюнктуру власти и состояние рынка, требует ответа вопрос, как и каким путем может быть разработано или расширено телесно-философское обоснование медицины, как бы созданное специально для нее — сверх имеющейся феноменологической концепции, — чтобы оно оказалось пригодным для применения в повседневной практике. Насколько я вижу, в настоящее время мы вступили на путь расширения и углубления. Первый состоит в возрождении натурфилософской рефлексии, которая, выходя за рамки телесной природы человека, пытается понять природу в целом. Второй путь — это углубление пассивности, чувственности и телесности человека, в принципе уже давно известный благодаря Рикёру, Вальденфельсу и, прежде всего, Левинасу. Далее поговорим подробнее о натурфилософском пути.

Коль скоро известно, что я способен быть хорошим только против собственной воли и что поэтому моя способность получать удовольствие не является препятствием, а скорее предпосылкой для этого, мы постарались в предшествующих главах, посвященных принятым нормам, придерживаться заостренного изложения этики принятия решений, включая ее в более широкое понятие этики отношений, чтобы сделать этическую перспективу более приемлемой для повседневной практики. Для естественности тела можно рассматривать «межтелесные» отношения врача, пациента и родственника пациента как часть общей природы в целом.

Уже в течение столетий, и особенно с начала современности, эта природа является объектом присвоения вплоть до уничтожения. Человек неизменно стремился возможно полнее освободиться от внешних и внутренних принуждений со стороны природы. Программа этого желанного освобождения — быть как можно дальше от источников угрозы, исходящей от природы (начиная с землетрясений и кончая генетически-обусловленными заболеваниями), — не закрыта и, быть может, она никогда не закончится.

Но уже не позднее середины XX века соотношение природы и человека описывается недостаточно полно. Так как в той мере, в какой присвоение (внешней и внутренней) природы выражает намерение сделать ее в будущем доступной, нарастает количество вопросов по поводу того, может ли это движение привести к максимальному, или лучше — оптимальному, положению, коль скоро недостатки, которые выявятся позднее, могут свести на нет кратковременные преимущества. Так возникло новое движение — не разрушая старое движение, а делая его относительным, используя его саморазрушительную абсолютизацию, чтобы компенсировать естественно-научную редукцию и привести оба движения в единое конструктивное отношение напряженности, в поисках новых нормативно-ценностных представлений о природе в смысле равновесия разума, присущего не только человеку, но и природе. Это новое движение выражается в философской рефлексии естественно-научного, технологического присвоения природы — здесь уместно сказать о «рефлексивной современности» — в отношении внутренней природы как телесности, а в отношении внешней природы — в ее натурфилософском обосновании защиты природы и экологии.



Теперь ключевой вопрос звучит примерно так: в какой мере мы можем и вправе распоряжаться (внешней и внутренней) природой, чтобы выжить, и насколько недоступной нашей распорядительности должна быть природа, которую мы хотим, должны, смеем рискнуть оставить в покое и сохранить, чтобы не ограбить самих себя, не лишить себя основ нашей жизни? Или перефразируя метафору известной греко-христианской молитвы: Боже, дай мне (научного) мужества изменить то, что нужно изменить, примириться с (религиозной) невозмутимостью и любить то, что изменить нельзя, и (философскую) мудрость в смысле практического здравомыслия или добродетели уметь отличать одно от другого.

Стало быть, теперь речь более не идет только о независимости, а наоборот, о зависимости каждого человека от Другого, Чужого, Последнего — в конкретном и общем смысле. Или иначе: если в старом движении речь шла об освобождении человека от природы, то в новом движении — также об освобождении природы от человека во имя сохранения действенности природы, какова она сама по себе, как незапланированная случайность, как участь или судьба, с витальной заповедью самоограничения в бывшем прежде само собой разумеющимся стремлении к совершенствованию.

Итак, расхождение между старым и новым движением выражается не в свободном от насилия поле битвы, когда каждому известно, где стоят самые сильные отряды. При голосовании в бундестаге, будь то закон о попечительстве или закон о трансплантации, это отражается в смысле старого движения — на числе поданных голосов, но также и в смысле нового движения, когда, например, обсуждается закон о защите плода, закон, который осмеивается в большинстве других стран как фундаменталистский. Во всяком случае, вызванное аргументами политики размещения производства, объединение интересов науки и экономики, вплоть до стирания различий, чаще приводит к победе старого движения.

Тем не менее новое движение натурфилософски выражается в перестройке от первого ко второму, или от механистического к рефлексивному модерну, отражается на состоянии нашего общества сильнее, чем это кажется. С началом модерна возникали вновь образуемые общественные установки, которые в основном были направлены на защиту от вмешательства государства и должны были гарантировать свободный обмен аргументами и товарами. Этим вновь возникшим правовым порядкам соответствовала этика, ограничивавшаяся регулированием конфликтов между самостоятельными гражданами и организациями, чья деятельность была направлена на защиту моральных ценностей церкви, государства или добрососедства. «Хорошая жизнь» и желаемое состояние мира были частным делом, а отнюдь не делом общественной дискуссии, в то время как состояние природы было делегировано «объективным» естественным наукам.

Но именно — слишком большой — успех этих в целом очень ценных достижений постепенно привел к эпохальному повороту. Теперь самостоятельности индивидуума угрожает не столько слабое государство, или неправдоподобно приспособившиеся конфессии, или, наконец, ненадежные соседи. Значительно большее значение приобретает планирование жизни частными лицами, то есть желания, потребности и интересы индивидуума в той мере, в какой он, включая объективное состояние естественных наук, оказался во власти все нарастающей и определяющей мощи производственной и потребительской неолиберальной рыночной экономики, которая проникает повсюду и определяет, какие жизненные планы, желания, потребности и интересы должен иметь самостоятельный гражданин, а какие — не должен.

С этого момента общие блага, а тем самым и «благо больного» не могут быть определены индивидуумом, а жизненные планы отдельного человека не могут рассматриваться как его частное дело и быть оставлены на его усмотрение. В значительно большей степени для достижения общего блага стало неизбежным, чтобы «хорошая жизнь», желаемое состояние мира и желаемое состояние природы снова стали предметом общественной дискуссии, которая одновременно должна стать дискуссией натурфилософской и этической.

Оказывается, что понятия, сформулированные еще до наступления модерна, такие как «справедливость мироздания», «добро жизни», «чувствительность тела» или «многообразие творчества», вновь становятся этическими категориями. Оказывается, что мы хотим клонировать желания отдельного гражданина, то есть обратить их в серийное производство, что удивляет, используя в качестве аргумента то, что и в случае воспроизводства потомства их защитная и ценнейшая роль будет благом, так как окажется необходимой предпосылкой свободы людей. Так и получается, что Хайстеркамп (Heisterkamp) и Йонас выступают в защиту неосведомленности как другого «предварительного условия свободы», или Бёме, который желает связать достоинство человека не только с его «естественным происхождением», но и с его «правом на индивидуальность и несовершенство».

Последнее право он рассматривает как функциональный протест против современного проекта в защиту природы, для чего цитирует отчет парламентской комиссии Бенда (Benda) о результатах анкетирования по проблемам генетики: «Его исключительная индивидуальность, как и его несовершенство, относятся к сущности человека. Соизмерять их с мнимо правильными нормами и генетически манипулировать этими нормами противоречило бы одновременно понятию о человеке и Конституции и глубоко оскорбило бы его достоинство». Возникает программный вопрос, отраженный в заглавии автобиографии инвалида с тяжелейшими нарушениями Фреди Зааля, который признает свою инвалидность ядром идентичности своей личности: «Почему я должен хотеть быть кем-то другим?».

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9848 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7598 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6087 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине