Самоосвобождение врача с позиции Другого. Тело - этика интересов и этика достоинства

27 Октября в 8:21 636 0


С целью этого биологического закрепления достоинства следовало бы принять предложение Хубера (Huber): для решения современных проблем необходимо отличать этику интересов от этики достоинства. Первая «объявляет все преимущества заинтересованных лиц одинаково легитимными; тем не менее, когда в случае конфликта более мощные интересы преобладают, возражения не принимаются. Тем самым она подтверждает установленные ранее властные отношения и сводит на нет критическую функцию этики». Последняя совместно с достоинством указывает на то, что «остается недоступным всем человеческим претензиям на господство и овладение», и исходит из того, что «человек в своей завершенности (конечности) одарен достоинством, не имеющим предела и не созданного им самим, а являющегося чистым и незаслуженным подарком».

Как в первой статье Конституции, так и у Левинаса мы находим: не я выбираю Другого, а он выбирает меня, так что я оказываюсь пассивным избранным, чей дар защиты достоинства одновременно является тем, что я имею, то есть моим умением и тем, чего мне не достает — меня самого. Выбирая меня, Другой подразумевает то, что моя идентичность, поддерживающая мое существование предоставлена в его распоряжение, обезличена, разрушена, благодаря чему он превращает меня в субъекта: «Не подтверждает ли в еще большей степени этот странный срыв или разрушение идентичности человеческую избранность — мою, чтобы служить Другому — по его собственной воле?», то есть для его самоцели. Что я всегда отдаю служа: мой «труд — это движение самости, направленное на Другого, но никогда не возвращающееся к самому себе».

Это «радикально великодушное движение <...> следовательно требует неблагодарности от Другого. Благодарность как раз и была бы возвратом движения к его источнику». Ожидая благодарности, я продолжал бы в этом движении находиться в распоряжении Другого. И то, как я отдаю себя в услужение: это дар моего одушевленного тела, непосредственно-чувственного, еще до того, как я дал себе время пойти по пути рефлексии. Поэтому можно сказать: «То, что мне есть дело до Другого, происходит против моего желания». Так как тело является «осязаемым органом чувств», то моя открытость перед Другим, ранимость моей кожи, моя чувственная боль за страдающего осуществляются не только против воли, но и «по эту сторону всякого желания», каждого действия, каждого объяснения. «Пассивность, которая более пассивна, чем любая пассивность, втиснутая в местоимение „себя", не имеющее именительного падежа. „Я" от головы до пят, до мозга костей — олицетворяет ранимость». — «Страдать за Другого означает нести его как бремя, выносить его, становиться на его место, позволить ему ранить себя. Вся любовь и вся ненависть ближнего как продуманная позиция предусматривают эту заданную ранимость: сострадание, вздохи внутренностей. Благодаря чувственности субъект становится для Другого представителем, ответственностью, грехом».

Как не безмерны эти перехлесты, которые, как мы видим, не являются более чрезмерными, чем требования, которые предъявляет ко мне статья 1 Конституции и которые являются для Левинаса пригодными для повседневного применения подобно скромному жесту вежливости «пожалуйста, после вас!», необходимо ради осторожности вспомнить о том, что моя эгоистическая способность получать удовольствие постоянно является предпосылкой моей отдачи, моей ранимости со стороны Другого. Ведь только считается, что «хлеб добывается в поте лица, что именно его и съедают. Только субъект, который ест, может быть признан Другим или значить для него что-то».

Между тем было бы очень заманчиво сопоставить этическую, преонтологическую философию Левинаса, медицинскую антропологию В. фон Вайцзеккера и антропологию живого — Ганса Йонаса, исходя из стремления последнего найти доказательства категории свободы всего живого, начиная с клеточного уровня и идя по восходящей (например, рассматривая обмен веществ как автономию в обмен на зависимость от внешнего). Сравнению этих трех в высшей степени различных и все же неизменно равночувственных путей мышления должно бы было соответствовать очень тщательное описание именно врачебной этики отношений.

Сделаю попытку обобщить. Если мне как врачу одновременно дано и отобрано мое тело и тело Другого и я должен одновременно уважать и защищать достоинство (суверенитет, святость) своего тела и тела Другого, его инакость, то вижу свою цель в том, чтобы взамен, заботливо и ответственно относясь к Другому, действовать так, чтобы его вызванное болезнью самочувствие превратилось в шанс приспособить свое здоровье к новой жизненной ситуации, как забытую самоотдачу людям и вещам своего мира, как «пребывание вне себя», как дар Другому и вновь обретенное другое, независимо от того, будет ли это «жизнь с болезнью» или после «изгнания» болезни.

При этом я должен с вниманием отнестись к обоим способам «выхода из себя» пациента: во-первых — на ожидаемое всеми оживление функций его тела в смысле самосохранения, способности получать удовольствие, приспосабливаться к Другому, контролировать себя и окружающее. Во-вторых, к менее ожидаемому увеличению пассивности его тела в области телесно-чувственной, душевной, активно-эмоциональной, страстной, характерологически расположенной к открытости, ранимости, чувствительности, гостеприимству в отношении Другого и окружающего, чтобы пациент мог сам быть тронутым Другим и разрешил бы Другому приказывать себе и тем становился сам значимым для Другого.


Так как при этом желания и воля пациента не всегда совпадают, то я как врач постоянно сталкиваюсь с опасностью, и поэтому моя способность слушать пациента и услышать [необходимое] далеко не всегда легко отличимы одна от другой.

Эти опасности не ограничиваются применением моего лучшего профессионального знания и даже не только современной склонности людей стараться улучшить состояние своего здоровья, но считать здоровье величиной, которую можно произвольно совершенствовать до бесконечности, что очень затрудняет или вовсе исключает возможности «самозабвенного быть вне себя», патические способности самоотдачи. Этой темой мы займемся в следующем разделе. Возможно, что еще более опасную трудность представляет как для меня, так и для самого пациента то, что я полушутливо называю «экстериофобией» или «имманофилией».

Под этим я имею ввиду те, все еще вирулентные проявления проекции современности, от которых люди ставят перед собой цель освободиться как от всех «внешних», трансцендентных зависимостей, идущих «извне», чтобы существовала только «имманентность» в чистом виде, господство человека над внутренними и внешними явлениями природы, уничтожение природы, господство разума над патическими сознанием и чувствами, замену пассивности активностью, рационализирующее развенчание волшебства мира, определения человека как властелина над жизнью и смертью. В смысле этой абсолютизации самоопределения речь все еще идет об эмансипации, ликвидации семьи, соседства, общины — как при помощи науки, философии, этики, тела и, конечно, при помощи церкви, религии и бога, о котором сегодня так же неприлично говорить, как 100 лет тому назад — о сексуальности.

На службе такой эмансипации все еще стоят: концепция самостоятельного создания в мозгу конструкции мира; свобода, начало которой находится не в Другом, а вовне; истина в меру возможности ее присвоения; жизнь и здоровье как высшая ценность, что делает смерть неприемлемой; обезвреживание всего чуждого. Национал-социализм здесь снова поучителен как проекция современности: он «хочет существования вечного рейха — по крайней мере, тысячелетнего — здесь и сейчас. Он хочет его любой ценой. Все должно быть так, чтобы ничто больше не исчезло. Все переходы, все границы должны исчезнуть. Другой, а значит самое плохое, то есть непреодолимое отличие, должно перестать существовать. Собственное внутреннее пространство <...> должно быть повсюду или же оно теряет цену».

Между тем и церковь работает над приданием научности и спиритуализацией религии, тем самым разрушая ее утверждением «нет ничего не здешнего», существует только имманентное «здесь». Самым большим врагом религии является последовательное психологизирование всех человеческих отношений. И даже самое безликое насекомое или доисторический камень становятся темой пустого разговора о сложных отношениях между мужчиной и женщиной. Психоспиритулизация мира — вот самая современная недоступная для нападок форма изготовления тотальной имманентности».

Страх человека перед зависимостями, прежде всего, внешними, трансцендентными, описан Брукнером (Bruckner) во фразе «Я страдаю, значит, я — болезнь современности». Современные люди склонны к тому, чтобы считать себя жертвами внешних спорных обстоятельств и жалеть себя (самовиктимизация), предпочитая роль «плачущего, хныкающего, канючащего маленького ребенка» (самоинфантилизация). Чем меньше они рискуют, бывают «вне себя», отдают себя Другим и тем самым действительно сочувствуют, тем больше они предпочитают страдать за самих себя, «откуда и проистекает склонность принимать при различных трудностях лекарства и лечить любое недомогание приемом таблеток и считать успокаивающие средства панацеей». Возможно, что здесь в основу заложена ошибочная альтернатива: либо я страдаю за Другого или за самого себя, либо я отдаю себя в жертву Другим или жертвую Другими, чьей жертвой считаю себя?

Во всяком случае, самоизоляция отдельного лица, обусловленное экстериофобией, погружение в свой замкнутый внутренний мир приводит к «парадоксу эгоизма, который еще убьет Эго, желая сохранить его любой ценой и защитить от всех невзгод. Доказательство: чем больше расширяется защищенность, тем больше становится потребность обороняться против разнообразных форм враждебности, которые могут появиться отовсюду. Чем меньше он подвергает себя опасности, тем больше современный человек думает о том, что она ему угрожает. Страх перед болезнью со временем привел к подъему науки, а прогресс в медицине привел к почти иррациональному страху любого рода болезни вплоть до того, что мы начинаем „страдать от собственного здоровья".

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9876 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7610 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6108 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине