Самоосвобождение врача с позиции Другого. История - Нюрнбергский врачебный кодекс

27 Октября в 7:40 689 0


В конце существования Третьего рейха дело дошло до создания «закона о чужих для общества», который позволял почти на любом основании подвергнуть «чужого» трехступенчатой процедуре: 1) воздействие при помощи педагогических методов, а при отсутствии успеха; 2) привлечение к принудительному труду и при отсутствии положительного результата; 3) применение медицинских методов лечения, последней ступенью которых предусматривается умерщвление с помощью врача. По поводу этого закона проходили длительные ожесточенные споры, так как министр юстиции усматривал в нем покушение на свою монополию вынесения смертного приговора. В конечном счете, медики добились собственного закона, дававшего право на умерщвление.

Тот, кто изучает причины и следствия на материалах Нюрнбергского процесса врачей, что в настоящее время вполне возможно, может сегодня использовать эти данные для совершенствования своей основной врачебной позиции, обогатить ее, увидеть в них причины для беспокойства. Основанием для беспокойства может послужить то, что еще задолго до нацистского господства медики-исследователи проводили опыты на людях, считая это само собой разумеющимся явлением, в больницах и колониях для психически больных и слабоумных, а потому во времена нацизма охотно просили о предоставлении разрешения на проведение подобных опытов в концентрационных лагерях, так как здесь получение согласия подопытного не представляло никаких проблем, а возможности для контроля были идеальными. Или то, что судьи к своему ужасу должны были констатировать, что еще в 1947 году во всем мире не существовало правил, позволявших установить границы дозволенного для исследователей в области медицины.

Именно тогда врачи были вынуждены создать собственный Нюрнбергский врачебный кодекс — юридически небесспорный, но это была не их вина — и следовать ему, чтобы компенсировать безразличие общественности к интересам и правам самых беззащитных, нуждающихся в помощи. Или то, что до того времени было принято, особенно в военное время, что получение разрешения на проведение эксперимента на человеке зависело от масштаба ожидаемого результата. Или, наконец, что сам медицинский эксперт обвинения, профессор Иви (Ivy), придерживался мнения, что для врача как исследователя существуют иные этические нормы, чем для лечащего врача.

Еще раз вернемся к ответственным нацистским медикам, которые в большинстве весьма неохотно принимали необходимость применения принуждения и насилия во имя здорового общества в будущем, но сделали для самих себя следующий прогноз: если бы население в течение достаточно долгого времени было воспитано в духе современного целенаправленного рационально-превентивного разума, если бы оно освободилось от христианских и иных чуждых убеждений, тогда оно могло бы добровольно и совершенно самостоятельно примириться со всем, чтобы избежать появления больного или неполноценного потомства, а в случае собственного неизлечимого заболевания сами потребовали для себя права просить у врача дать им возможность умереть. Такой прогноз, применительно к современному менталитету, сложно назвать ошибочным.

Это имеет особое значение, если исходить из того, что мы снова, как в XVI, в XIX и в XX, а также в XXI веках развиваем менталитет, основанный на паническом страхе эпидемического роста, на сей раз — стариков, страдающих старческими расстройствами («эпидемия деменции») и хронически больных вообще, из-за которых мы и на сей раз опасаемся, что они станут для нас тяжелым экономическим и эмоциональным испытанием. Не вызывает удивления, но беспокойство, что фантазии исцеления сегодня еще больше связаны с медицинскими исследованиями, которые обещают освобождение от этого «бедственного состояния» в том случае, если будут проводиться быстро и без бюрократических помех, поддержанные государственными правовыми нормами. Отсюда и требование исследований существования недееспособных на благо других, как этого требует биомедицинская конвенция Совета Европы. Отсюда и призыв к неспособным — страдающим старческим слабоумием — дать свое согласие и совершить жертву солидарности, так как они задолжали предполагаемым слабоумным будущего, а также и нам в связи с нашими экономическими и эмоциональными издержками.



Если мы включим эту актуальную тенденцию в общее историческое русло Нового времени и, в частности, в современность, то покажется, что тот пункт, в котором мы находимся и из которого исходят все принимаемые нами решения, располагается в поле напряженности между двумя движениями. Они, если посчастливится, могут взаимно контролировать друг друга и сохраняться в равновесии. Первое движение — это традиции Новейшего времени, то есть присвоения и контроля все более широких областей природы, культуры и самого человека с помощью медицины с целью создания homo hygienicus и технической возможности создания общества, свободного от страданий в чисто имманентной, рыночно-экономической игре сил, в которой выживают сильнейшие, становясь победителями; короче говоря, это движение изменения, или модернизации.

Второе движение, которое все-таки существует и находит применение вопреки постоянным поражениям и гарантированному запаздыванию по отношению к техническому прогрессу — это готовность медицины и врачей руководствоваться чуждостью и инакостью природы, культуры и самого человека, когда люди считают технический контроль со стороны медицины за собственное самоопределение; это движение, которое знает, что его связи относятся не столько к имманентности, сколько и скорее всего — к трансцендентности, которая исходит в основном от Последних, от жертв, от тех, кто отвержен и отчужден.

Это движение, начавшееся с изменений в 60-е годы XX века, которое мы описали в этой книге как рефлексивное, второе или как движение постмодерна и связываем с именами Бека (Beck), Койппа (Кеирр), Шульце (Schulze), Сеннетта (Sennett) и Баумана (Ваитап), оказалось в выигрышном положении и нашло свое выражение в движениях «интегративной медицины», (вновь оживающей) общей медицины или в реформе в психиатрии. Я хотел бы кратко назвать его движением подчинения инакости.

Оба движения — изменения и подчинения инакости, — которым соответствуют движения институционализации и деинституционализации, как мы сейчас увидим, во второй половине XX века приобрели новые особенности, являющиеся прежде всего реакцией на распространенный во всем мире страх перед тем, на что способна медицина в современном обществе — на примере нацистской Германии. (Мы, немцы, вынуждены согласиться, как бы прискорбно это не было, что страх перед преступлениями нацистов быстрее и глубже распространился за пределами Германии, где — будучи пристрастным и причастным — целое поколение оказалось перед дилеммой самозащиты.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9848 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7598 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6087 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине