Самоосвобождение врача с позиции Другого. История - эпоха нацистской медицины

27 Октября в 7:38 505 0


Изображение мною эпохи нацистской медицины следует насколько возможно субъективному собственному пониманию ответственности врачей того времени потому, что зная о них и от них, мы можем чему-то научиться. Они, предположительно, были в нравственном отношении не лучше и не хуже меня, поэтому в отношении опасностей и угроз, которым подвергается основная позиция врача, они становятся нам ближе, но не милее. Но при этом я не сглаживаю различий и не рассматриваю ни одно из совершенных ими преступлений как относительное или прощаю его.

Я могу начать с моего отца (практикующего врача в Рурской области), глаза которого загорались еще много лет спустя, когда он вспоминал о том чувстве свободы, которое испытал 30 января 1933 года: после прихода нацистов к власти врачи смогли наконец после бюрократических ограничений Веймарской республики целиком и полностью служить отдельно взятому человеку и обществу в целом. Воодушевление революционного подъема, которое сейчас совершенно невозможно себе представить и которому, будучи ребенком и подростком, я мог бы быть свидетелем как современник, я хочу проиллюстрировать цитатой, принадлежащей заместителю министра внутренних дел Гютту (Gutt), отвечавшему за закон о наследственном здоровье: «Мы все страстно желаем, чтобы наступило время, когда на всем свете не будет ни психически больных, ни слабоумных, ни в больницах, ни вне их, и как было бы прекрасно жить в таком мире, в котором и все остальное было бы так же совершенно».

Из этого, как и из многих других подобных высказываний, явствует твердая вера в возможность дать окончательный ответ на «социальный вопрос» и, тем самым, оценить постыдные институты отторжения как нежелательные теневые стороны прогресса модернизации и промышленной экономики, суметь найти «окончательное решение», чтобы создать гуманное общество. В этом смысле закон 1933 года о наследственном здоровье, который, по существу, считается основным нацистским законом, встретил практически только восторженное одобрение, в том числе и за границей.

Нужно было быть поистине смехотворно фундаменталистским христианином (католиком), чтобы не оправдать принудительную стерилизацию примерно 350 000 людей — которым и без того сочувствовали — ради блага для всех людей будущего, тем более что подобные операции стали возможными благодаря прогрессу в медицине 20-х годов.

После принятия закона о наследственном здоровье, который предусматривал меры принуждения, была наконец пробита брешь в крепкой плотине: перестали существовать абсолютные, нормативные границы медицинского вмешательства в организм человека. Эти границы были заменены относительным, рационально приспособленным к поставленной цели, достигаемой обходными путями, взвешиванием правовых благ и ценностей, ориентированным на пользу, которая может быть большей или меньшей, положительной или отрицательной. Даже это секуляризирующее решение об устранении трансцендентной, недоступной и, в этой мере, внешней инакости или чуждости человека, равно как и ограничение свободной игры сил чистой имманентностью, полностью отражало тенденции модернизации.

При подготовке следующего шага — введения эвтаназии — приходилось считаться с тем, что некоторые слои общества, особенно церковь, были слишком консервативны для нового мышления. Далеко не все врачи были готовы к тому, чтобы взять на себя ответственность и вину за смерть своих пациентов. Поэтому власти решили ввести это новшество сперва только под прикрытием войны и только как персональное полномочие, а закон попытаться опубликовать только после победы. Отсюда и символически датированный задним числом указ Гитлера от 1 сентября 1939 года (о «начале войны на уничтожение не только внешнего, но и внутреннего врага»).

В соответствии с этим законом предписывалось обеспечить смерть, то есть избавление от страданий, не только психически больным и слабоумным, но и вообще всем «неизлечимо больным». А в октябре 1940 года уже был готов проект секретного закона, в котором в добрых либеральных традициях на первый план выносилось право каждого гражданина самостоятельно принять решение о своей смерти, в то время как государство принимало на себя обязанность гарантировать это право тем, кто был неспособен дать свое согласие.

Если даже эти связи в настоящее время еще не полностью подтверждены историками, то все говорит о том, что врачи, ответственные за эвтаназию, в том числе целый список самых известных профессоров-психиатров, по крайней мере, в самом начале этого нововведения видели в нем осуществление либерального права самоопределения. А также подходили к решению с экономических позиций, учитывая экономию расходов приблизительно на 70 000 страдающих, неизлечимых «оболочек бывших людей» в заведениях, по аналогии с сокращением расходов благодаря голодной смерти во время Первой мировой войны.

В остальном же они руководствовались «терапевтическим идеализмом», подобно тому как мы, врачи, часто по-детски или в бредовой уверенности бываем убеждены в благах для будущего благодаря нашим открытиям или изобретениям, хотя после воодушевления в «период полураспада» наступает отрезвление. Они твердо верили в то, что нужно преодолеть только одно препятствие, чтобы оказалось возможным в соответствующих учреждениях «использовать до конца» тех, кого уже нельзя спасти, несчастных неизлечимых; в то же время в будущем благодаря появившимся новым сенсационным методам (шоковой терапии, диеты, гормонов) могут быть излечимы почти все болезни, и только немногие хронифицируются и остаются неизлечимыми. Тогда-то этим оставшимся может быть в рамках взаимоотношений врача и пациента предложена, и только индивидуально, на законной основе, помощь в смерти.

По этой схеме, которая должна была стать стандартной после войны, летом 1939 года была организована детская эвтаназия, то есть помощь в смерти едва появившихся неизлечимых: сперва исчерпывающее применение всех терапевтических возможностей; после научно установленного факта неизлечимости предоставление щадящих методов умерщвления (малые, но кумулируемые дозы барбитуратов до развития воспаления легких и смерти); получение всеми способами согласия родителей или, по крайней мере, их уведомление, тем более что каждая из этих мер носила воспитательное значение для общества.



Когда по этому вопросу было достигнуто согласие, спор зашел о методах оказания помощи в смерти для тех 70 000 неизлечимых, которые находились в приютах. Так как при такой массе людей (еще) не рассматривался вопрос о применении индивидуального метода, подобного детской эвтаназии, Ниче (Nitsche) предложил форсирование опыта Первой мировой войны, тем более что он к тому времени уже применял этот метод в своих саксонских приютах и при дальнейшем его применении не ожидал встретить никакого сопротивления: сперва длительное снижение рациона питания, пока кандидаты на избавление не превращались в «низведенные личности», и вызывали столько сочувствия у окружающих, что последние с готовностью участвовали в ускорении наступления их смерти с помощью назначения барбитуратов (люминаловая схема).

В то время как другие профессора-психиатры, как например К. Шнайдер (С. Schneider) и Хайде (Heyde) выражали свое скептическое отношение, события стремительно развивались. Уже вскоре после нападения на Польшу, которое с первых же дней не было похоже на войну, а ставило своей целью уничтожение ненужной и опасной части польского населения, гаулейтер Померании Шведе-Кобург (Schwede-Coburg) сделал один из первых шагов в этом направлении. В окружении сотрудников канцелярии фюрера, а стало быть, и штаба эвтаназии, он сблизился с верхушкой СС, организовал первые «оперативные группы», которые «очищали» некоторые приюты в Померании и Западной Пруссии и проводили массовые расстрелы их обитателей в соседних лесах. Этот первый и единственный акт «дикой эвтаназии» вызвал напряженность в Центре, потребовал введения узаконенной эвтаназии. К тому же именно этот первый опыт показал, что для убийства массы людей расстрел подразумевает профессиональные и личные отношения между жертвой и убийцей, технически недостаточные и морально ожесточающие.

Так, по-видимому, 18 октября 1939 года в форте VII Познанской крепости дело дошло до изобретения умерщвления газом как метода массового умерщвления, причем первыми жертвами оказались больные из расположенной поблизости польской психиатрической больницы. Чтобы сломать исторически сложившуюся преграду и перейти к индустриализации убийства, понадобились жертвы с признаками двойной стигматизации. Они должны были быть чужими внешне (в данном случае — поляки) и чужими внутренне (психически больные). После этого уже не возникали сомнения в том, можно ли применять этот метод на немецких психически больных и инвалидах. Установки для умерщвления газом были размещены в Германии в шести учреждениях для эвтаназии взрослых наряду с 32 аналогичными учреждениями для эвтаназии детей. Последние учреждения представляли собой первую общегерманскую систему психиатрической помощи для детей и подростков, воплощавшую в жизнь девиз «исцелять и уничтожать» — мгновенно и в рамках медицинской организации.

Как известно, в августе 1941 года Гитлер запретил эвтаназию с применением газа, однако отнюдь не только в связи с растущим сопротивлением населения и церкви. Газовые устройства со всеми приписанными к ним врачами, санитарами, дезинфекторами и прочим техническим персоналом были переведены в Польшу, где стали основой системы уничтожения, особенно европейских евреев, а в дальнейшем сознательно переданы в компетенцию врачей, на которых была возложена ответственность за селекцию (диагностика) вплоть до применения газа (терапия). В то же время в Берлинском центре эвтаназии Ниче сменил Хайде на должности руководителя. Теперь Ниче мог по своему усмотрению еще более беспрепятственно усовершенствовать методы массового истребления, используя больше медицинских средств (диету, медикаменты). Он смог использовать далеко не все, но достаточно большое число больниц и других заведений для внедрения в них метода «низведения» неизлечимых больных путем ограниченного питания (с «избавлением» или без него с помощью медикаментов). В значительной мере это уже была подготовка для «нормализации» эвтаназии после войны.

Это становится очевидным также из текста докладной записки пяти ведущих психиатров, сторонников эвтаназии, датированной 1943 годом. В ней они развивали планы новой системы общинной психиатрической помощи для больных с острыми формами заболеваний, которая соответствовала бы уровню стандартов, предложенных психиатрической программой 1935 года, если бы за этим не пряталось предусмотренное и впредь применение эвтаназии для тогда еще немногих больных, признанных неизлечимыми. В остальном же в последние годы войны умерщвление неизлечимых больных скорее принимало характер прагматически-оппортунистической стратегии, так как в госпиталях требовалось все больше мест для жертв воздушных налетов и раненых с полей сражений; на подобный исход войны ответственные за это в своем самоослеплении никогда не рассчитывали!

В этот процесс, в конечном счете, все чаще стали попадать и соматические хронически больные, которые, собственно говоря, только после войны должны были получить «право на смерть»., На Нюрнбергском процессе врачей американские судьи при обвинении лейб-медика Гитлера — Карла Брандта, главного лица, ответственного за проведение эвтаназии, обратили внимание на его утверждение, что первоначально он руководствовался гуманными мотивами избавления людей от мучительных страданий через эвтаназию. Именно поэтому суд аргументировал: «Если это действительно так, то его преступное бездействие, позволившее программе развиваться дальше, в сочетании с той ответственностью, которая на него была возложена, является тяжелейшим преступлением против врачебного долга».

Кажется, это был единственный случай, когда врач за недостаточное личное понимание взятой на себя ответственности был приговорен к смерти. Такой же приговор после 1945 года вынесли сами себе многие врачи: ни в одной другой группе лиц, связанных так или иначе с национал-социализмом, не было такого высокого числа самоубийств, как среди врачей, участвовавших в эвтаназии, и врачей концлагерей.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9876 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7610 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6108 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине