Пациент как Другой

25 Октября в 11:10 420 0


В человеческом лике собеседника скрыт удивительный источник вдохновения для того, кто говорит; взгляд слушающего, в котором читается понимание половины услышанного, часто дарит нам выражение, свидетельствующее о готовности принять и вторую половину.
Г. фон Клейст. О постепенном возникновении мыслей в разговоре

Размышления о Чужом придают мне смелость поставить вопрос о врачебной позиции еще более категорически, а значит, более углубленно. Вопрос о пациенте, как о Другом, более радикален, так как при этом — по крайней мере, в настоящее время — речь идет не об обобщенном, а о конкретном Другом, то есть о человеке из плоти и крови. В этой подглаве еще раз подвергается разбору «ответный разум» (responsive Vernunft), о котором мы говорили в подглаве II. 1, в которую должен быть включен и инструментальный разум, чтобы не стать причиной убийств.

Здесь речь пойдет об основе разума, когда он предстает слушающим, слышащим, воспринимающим, женственным (конечно, независимо от половой принадлежности воспринимающего, будь то мужчина или женщина), пассивным, прежде чем он станет отвечающим, говорящим, мужественным, активным, а также целенаправленным, что для нас более привычно. Это отнюдь не так сложно, как кажется. Если вы представите себе, что вам необходимо заново сформулировать профессиональные нормы в медицине, то вы внесли бы в такой текст те ценности, которых там никогда не было, но которые существуют «вне».

Именно об этом, находящемся «за пределами», и идет речь. Если пожелаете, это можно назвать метафизикой, но не в смысле затемненного, потустороннего мира вне физики, а в смысле основных ориентиров для профессиональной традиции, которая отражается в каждом взгляде, в каждом отдельном действии ваших врачебных будней. Я хотел бы, чтобы следующие размышления, за которые я благодарен прежде всего Левинасу, вы прочли, держа в голове эту модель мышления и сквозь ее призму.

В качестве введения я хочу рассказать простую, но одновременно и захватывающую дух своей простотой историю. Во время дискуссии в католическом объединении «Женская помощь» в Верле (Вестфалия) одна пожилая женщина сказала: «Знайте же, что когда мне плохо, я в большинстве случаев не могу говорить об этом ни с кем другим». — «Почему же?» — «Из-за страха, что кто-то захочет помочь мне». — «Что бы Вы тогда хотели вместо этого?» — «Я хотела бы видеть на месте Другого кого-то, кто был бы способен долго слушать меня, так долго, сколько понадобилось бы для того, чтобы я сама поняла, чего мне не хватает и что я должна делать». Именно в этом смысле я хотел бы быть хорошим врачом, чья позиция «умение слушать бесконечно долго» может подействовать на пациента уже через несколько минут или секунд.

Ответ вроде «у меня нет для этого времени» в данном случае неуместен. Позиция такова, что в ней любая проблема времени утрачивает свое значение.

Какое же это имеет значение для Другого и для моих отношений с ним, которые поначалу складываются не как активно-асимметричные с моей стороны, не как обоюдные, а как пассивно-асимметричные с моей стороны, подобные отношению матери, которая служит своему ребенку? Рикёр (Ricoeur) в книге «Самость в качестве Другого» говорит о «треножнике пассивности, то есть об инакости», тем самым выражая пассивность опыта, во-первых, моего собственного, затем, другого как Другого, и, в третьих, совести — изначально для активного познания и действия автономного субъекта.

Предыстория развития этой философии настолько мало известна, сколь и значительна для понимания XX века, в связи с чем я хочу, ссылаясь на воспоминания Тейниссена (Theunissen)2, коротко рассказать о ней. В то время как субъект XIX века (несмотря на нападки Маркса, Ницше и Фрейда) был «хозяином дома», улучшающего мир, приспосабливая его к себе и присваивая его себе, этот субъект, совмещая понятия бытия и мышления, пытался облагородить Другого через познание, улучшение, попытку увидеть его внутренний мир и найти к нему подход, и одновременно стремился сделать

Другого подобным себе и подчинить себе. В XX веке понадобились две мировые войны, чтобы при критическом рассмотрении израненного мира наконец были поставлены под вопрос самоуверенность и вера в прогресс этого субъекта Нового времени. После Первой мировой войны подобные сомнения выразили «философы диалога», прежде всего, Мартин Бубер (Martin Buber), а также другие: Ф. Розенцвейг (F. Rosenzweig), Г. Коэн (Я Cohen), Ф. Эбнер (F. Ebner), Г. Эренберг (Я Ehrenberg), Г. Марсель (G. Marcel), Е. Розеншток-Хусси (Е. Rosenstok-Huessy), К. Хейм (К. Heim) и, конечно, В. фон Вайцзеккер.



Они желали не столько развенчания независимого трансцендентного субъекта и замены войны миром, но и примирения немцев и французов, христиан и иудеев, философии и религии, души и тела человека. Из их числа нам лучше других знаком Мартин Бубер своим известным высказыванием: «чтобы благодаря Тебе я стал Собой», открытием понятия «между» между людьми, взаимности в отношениях между субъектами. С помощью В. фон Вайцзеккера, который совместно с Бубером издавал журнал и которому мы приписываем (повторное) введение субъекта в медицину и термин «разговаривающая медицина», философы диалога оставили наиболее заметный след в медицине.

После Второй мировой войны это был, в первую очередь, Эммануэль Левинас, который отвечал на несоразмерно радикальные жестокости этой войны еще более радикально. Его размышления в меньшей мере направлены на примирение двух сторон, а скорее на снятие с пьедестала господствующего субъекта и абсолютной инакости Другого. Эта точка зрения ставила под вопрос всю европейскую философию; сегодня ее в большей или меньшей степени разделяют М. Мерло-Понти (М. Merleau-Ponty), Ж. Деррида (Derrida), Б. Вальденфельс (В. Waldenfels), М. Тейниссен (М. Theunissen) и Ц. Бауман (Z. Ваитап). В то время как философы диалога формулировали свои первые мысли еще в окопах Первой мировой войны, литовско-еврейско-французский философ Левинас, чья семья была уничтожена в

Освенциме, развивал первые положения своего метода в специальном лагере для евреев-военнопленных в Люнебургской пустоши. Имеет ли это обстоятельство отношение к повороту от активной основной позиции к пассивной, от действия человека к его непротивлению в отношениях с Другим?

Я считаю полезным задержаться в рамках этого исторического контекста для того, чтобы облегчить себе подход к следующим вопросам: каким образом позиция Левинаса стала для меня как человека и врача столь значительной, и как В. фон Вайцзеккер сумел обогатить и развить понимание медицины. Я сравниваю «Взгляд Другого» Левинаса, который призывает меня взять на себя ответственность, с его крайней противоположностью — «взглядом Паннвица». Когда итальянско-еврейский инженер Примо Леви, узник Освенцима, был представлен доктору технических наук Паннвицу «для возможного использования», его на всю оставшуюся жизнь поразил взгляд голубых глаз нацистского офицера, говорящего о жизни и смерти («так как между двумя людьми еще никогда не бывало такого взгляда»): «Вот этот вот, передо мной, принадлежит к виду, который безоговорочно подлежит рационально обоснованному искоренению.

В данном частном случае следует установить, не содержатся ли в нем некие способности, которые еще можно использовать?». Обратите внимание: то, что поразило Примо Леви во взгляде Паннвица, были чистота и непреклонность воли к утилизации и уничтожению. Такого взгляда ранее никогда не встречалось, хотя обычно в каждом обмене взглядами между людьми можно частично встретить и элементы овеществления, и поиск возможностей использования другого. Также и в моем взгляде, содержащем диагностическую оценку и терапевтические намерения. Но эти элементы включены в какой-то иной контекст и не являются самостоятельными.

И это «иное» является тем, с чего Левинас начинает обозначение всякого отношения между мною и Другими. Если лицо «противостоит» (Клейст) мне, то оно говорит мне, даже без слов, оно спрашивает с меня, требует от меня чего-то. Когда

Другой смотрит на меня «совершенно неприкрыто и с совершенной обнаженностью своих беззащитных глаз, с прямотой, необходимой открытостью своего взгляда», то я понимаю, что это относится ко мне, что это призыв, который обращен ко мне, выбирает меня, приказывает мне: «Ты никогда не оставишь меня, ты никогда не предашь, не убьешь меня». «Его облик выражает мою моральную невозможность уничтожить его <...>, запрет <...> смотрит на меня из глубины его глаз, которые я хочу погасить». Конечно, я могу предоставить Другого самому себе, использовать, убить его — именно из-за его незащищенности. Но тогда, когда его вызов обязывает «меня», мою «самость», принуждает меня принять этот вызов («меня» — в винительном падеже), я подчиняюсь ему вопреки моей воле по его вине, так как я всегда, в прошлом или в будущем, буду перед ним в долгу.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9876 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7610 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6108 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине