Пациент как Чужой. Правовое положение внешних Чужих

25 Октября в 10:27 685 0


Несмотря на некоторые перемены к худшему, правовое положение внешних Чужих в целом также стабилизировалось. Естественно, что наряду с этими успехами возникли и новые проблемы. С каждой новой группой населения, которая завоевывает свои права, демократия все более приобретает характер «демократии масс». Правила, которыми удобно пользоваться в маленькой элите граждан-мужчин, с трудом могут быть всякий раз заново применены к народу, насчитывающему миллионы людей.

Я полагаю, что нам будет очень трудно избавиться от остатков рабовладельческого общества. Новый, подобный рабам слой населения, из которого пытаются выбраться инвалиды, сегодня состоит преимущественно из некоторых групп иностранцев (например, беженцев) и людей, оставшихся на долгое время без работы. На всех этих направлениях нам, врачам, ежедневно приходится так или иначе принимать решения. В настоящее время это особенно отчетливо заметно на снизившемся уровне социального обеспечения на примере медицинской помощи беженцам. И, наконец, перспективы глобализации открывают еще один горизонт, позволяющий дать оценку истории нового времени: М'бэди (M'bedy) удалось доказать, что Европа (и США) решила в отрицательную сторону существовавшее до Нового времени двойственное положение Чужих (право гостя) и под флагом национальных государств и национализма превратила

Европу из открытого сообщества в закрытое, отказав неевропейским Другим в праве на сохранение человеческих качеств. Всеобщее действие прав человека, провозглашенное и признанное критерием для обоснования справедливости, было использовано только по отношению к европейцам (и американцам) и поэтому является особо циничным. Следовательно, масштабная реализация универсализма, признание всех людей свободными и равными и создание действительно открытого мира относится к задачам будущего.

С какой стороны мы бы ни рассматривали историю, все признаки указывают на то, что мы все больше живем в сообществах или обществах среди Чужих, и что эта тенденция будет только расти. Поэтому экзистенциальное значение приобретает необходимость культивировать соразмерные отношения между мной и Чужим, и лишь после этого мы можем размышлять о правильных действиях. При этом, согласно Зундермейеру (Sundermeier), большинство применявшихся ранее стратегий должно быть признано недостаточными.

1. Исходить из собственного Я в отношении к Я Чужого также неправильно, как и объединять собственное и чужое Я в одно общее.

2. Герменевтический обходной маневр через Чужого к моей самости, например в качестве мультикультурного обогащения, является скрытым присвоением.

3. Если я объявляю своей целью достижение консенсуса, то мои собственные соображения будут доминировать над соображениями Чужого.

4. Системно-теоретическое определение понятий также окажется моей привилегией, и никакая дискуссия не будет возможной.

5. Идеальная языковая общность (по Хабермасу) эффективна только там, где жизненные пространства гомогенны, что в отношении Чужих не всегда справедливо и связано с опасностью, что я представляю свои соображения как универсальные.

6. Теория о том, что встреча с Чужим одновременно является встречей с собой, что тогда я нахожу нечто неприятное, свойственное Чужому, в самом себе, и мы все оказываемся Чужими друг другу, и, собственно, поэтому вовсе никаких Чужих не существует, есть только психологический вариант устранения Чужого путем рационализации. А это не менее цинично.

Мне кажется, что ко всем этим опасностям наиболее верно подошел Вальденфельс (Waldenfels), например в своем Der Stachel des Fremden («Шипы Чужого»). Чужой бросает мне вызов, предъявляет мне требования, сомневается во мне, так что я, как субъект, перестаю чувствовать себя хозяином в собственном доме, порой даже не удается достичь взаимопонимания. Поскольку я постоянно чувствую себя в долгу перед Чужим, мое отношение к нему остается асимметричным и необратимым, взаимным.

Что же касается места, которое занимает Чужой, то оно находится вне моего порядка, во Внеобычном; что до обладания, то он не принадлежит мне, он относится к числу Других и по своим качествам он гетерогенен. Он способствует одновременно ограничению и исключению, так что я лишен возможности находиться в одно и то же время на обеих сторонах. Он делает очевидной пропасть между моим Я и моей самостью (мною), между "Г" и "те". Он не растворяется ни в моих интересах, в том, что имеет для меня смысл, ни в моих правилах. Для меня он в одинаковой мере отождествляет собой требование и вопрос, на которые я должен ответить.

Я отвечаю на нечто не имеющее для меня смысла и не подчиняющееся моим правилам. Мои ответы, моя ответственность, моя способность к ответной реакции (Responsivitat) содержат, таким образом, нечто, находящееся по ту сторону смысла и по ту сторону правил. Моя реакция должна обрести новую рациональность. Ей приходится различать между тем, что отвечаешь и тем, на что отвечаешь, при чем мне в моих попытках дать ответ известно, что я не знаю, на что отвечаю. Так происходит, потому что претензии



Чужого опережают любую норму, любое согласие, любое возможное партнерство; они находятся по ту сторону добра и зла и выявляют белые пятна в любой морали. Когда я отвечаю, не просто даю формальный ответ, а отвечаю по существу, то даю то, чего не имею. Давая, я выдумываю ответ. Чужой воспринимает человека как живое существо, которое отвечает на его вопросы. А ответ выражается не только словами, но и паравербально, например сопровождающим их взглядом. Логика этой ответной рациональности отличается следующими особенностями.

1. Исключительность. Чужой или чужое не разделяется на частное и общее, является чем-то неповторимым, никогда до сих пор не существовавшим; создает новый смысл и устанавливает новый порядок, так как порядок никогда не существует сам по себе, а всегда создается из неупорядоченного, как, например, старинное право гостя не действовало для пробных отношений, пробной беседы и пробных действий между хозяином и Чужим.

2. Неизбежность. Я не могу игнорировать любой вызов. Кант называл это фактом разума. Невозможно уклониться от беспокойства и засасывающей воронки Чужого. Но так как я не знаю того, на что отвечаю, не знаком с этим, то мой ответ выражен опосредованно, или еще пассивнее, то есть молчанием.

3. Недостижимые истоки. Хотя я даю ответ здесь и сейчас, он начинается где-то в другом месте. Его происхождение выясняется только случайно, путем подмены. Тот, кто в беседе с Чужим думает начать с себя, повторяет только то, что уже существует, не продвигается навстречу новому, то есть, по сути дела, ничего не начинает. В этом смысле свобода означает, что следует начинать не с себя, а с чего-то отдаленного (ср.: эпиграф). Тогда ответ означает отказ не только от первого, но и от последнего слова (что является решающим для любых отношений между врачом и пациентом).

4. Асимметрия. Взаимный симметричный диалог и даже само требование морального равенства «золотого правила» («обращайся с другим так, как хочешь, чтобы обращались с тобой»), не имеет здесь никакого значения, так как запрос/вопрос и ответ сопрягаются — не имеют общей части, они сталкиваются друг с другом, как два пересекающихся взгляда. Чужой подобен внезапным мыслям, которые нам приходят в голову, навязчивым идеям, которые нас посещают.

Если я, таким образом, лишу мой ответ имеющегося смысла и опоры на принятые правила и рискну придать этому ответу новый смысл и подчинить его новому, безальтернативному, то мой ответ окажется на острой грани между обоих опасностей: либо я, выслушивая запрос Чужого, оказываюсь зависимым от него, либо умышленно подчиняю его своему порядку и своим правилам. Мой ответ может находиться только между этими двумя возможностями. В этом третьем случае мой ответ не сможет быть репродуктивным, а только продуктивным, новаторским, творческим; мой ответ, в тот момент, когда я его даю, дарю, должен найтись сам.

Основная позиция при таких отношениях между мной и Чужим является пассивной, то есь такой, которая наиболее трудна для всех людей, особенно для активных людей Запада и в большей степени для врачей, ориентированных на помощь действием. Но только открываясь с помощью пассивности, я могу избежать применения насилия против Чужого и укрепления его позиций в организациях. Таким образом, я буду продвигаться вперед подобно «нарушителю границы», идущему по «нейтральной полосе».

Одним словом, речь идет о необходимом бездействии, о предоставлении Чужого самому себе и о постоянном отречении. «Подобно тому, как существует молчание, которое больше, чем «неговорение», так как оно является фоном не только для сказанного, но и для того, что сказать невозможно, и таким образом не дает разговору угаснуть, должно было бы существовать бездействие, потому что оно подобным образом стимулирует действие; <...> так оно нуждается в беседе, которая отказывается от первого и последнего слова». Эта пассивность позволяет избежать нарушения границы и «пограничного этоса» и, таким образом, является продуктивным созданием порядка по отношению к Чужому.

Это ориентирующее определение для, быть может, важнейшего и труднейшего требования моей упомянутой выше принципиальной позиции внутренней правдивости перед пациентом, всегда им корригируемой. Такая позиция требует от меня требования постоянного улучшения в связи с подозрением в фальшивости по отношению ко мне или к пациенту.

Я нахожусь в зависимости от того, что скажет мне Другой, что я должен делать, если он не может обойтись без моих услуг. С этим связана моя решительная готовность к коррекции: правдивость, необходимая для такой готовности, без слов выражается в моем поведении, в моих манерах.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9848 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7598 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6087 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине