Опасности врачебной техники. Ограничения

28 Октября в 7:24 481 0


Ограничение поля действий является следствием директив, методических указаний, стандартов, комиссий по этике, а также пожеланий потребителей и юридических оценок. Сюда же необходимо отнести растущий общественный и корпоративный контроль, тенденцию врачей считать себя только исполнителями технического обеспечения здоровья, «действующими по правилам, установленным другими, и поэтому нуждающимися в оценке их санкционированной деятельности».

Ограничение ответственности происходит также вследствие форсированного разграничения участков работы в процессе специализации в рамках собственной профессии; подчинение влиянию «невидимого третьего» (органы страхования, инстанции рынка рабочей силы, врачебные службы); и, наконец, что касается этого субъективно понятного, но имеющего тяжелые последствия (само-)отказа от ответственности вследствие переноса этой ответственности на пациентов по многим направлениям, например: а) подчеркивания их права на самоопределение, б) следование их пожеланиям, в) нейтральное, лишенное указаний консультирование или г) «информированное согласие» (informed concent), рационирование, то есть отобранная информация, вплоть до содержащей экономические основания при предложении определенного вида лечения, что приводит в действие тенденцию к введению медицины «двух классов», как это эмпирически показал Кульманн.

Примечательным образом в дополнение к утрате ответственности относится упомянутая выше почти безграничная экспансия показаний для врачебных действий, которые вместо того, чтобы ограничиться благом для отдельного пациента, все больше подчиняются экономическим законам предложений и спроса на рабочую силу. В рамках колонизации могущественным картелем растущего числа областей частной жизни людей растут ожидания от медицины освобождения от страданий. И это уже потому, что монополию на определения, касающиеся больного организма, включая не только полное молчание тела, что для него неизбежно, но и то, что тело, душа, а тем самым бытие и поиски смысла люди относят к компетенции медицины.

Таким образом, медицина может завоевать «сверхрасширение своих полномочий», не просто распространить свою компетенцию, оценивая и корректируя своими комиссиями не только все — от момента, предшествующего зачатию, и до «после» смерти, но и выбор инструментов контроля за качеством жизни, психофармакологические препараты и психотерапию, а также все психосоциальные проявления людей. Кроме того, медицина может в связи с таким изменением дефиниций освободить людей при необходимости от особенности значений, культурных и иных трансценденций («ваши проблемы — это проблема медиатора») и превратить их в чисто имманентные системы организма, что нередко воспринимается как освобождение от страданий за Другого, Чужого, Сверхиндивидуального, а потому — как освобождение от патических категорий становления, то есть личного созревания. Все это принимается с благодарностью.

Необходимо разобраться в том, выражает ли нарастающая динамика этих взаимоотношений скорее ожидания населением разгрузки или преобладают обещания разгрузки, поддерживаемые медициной (близкие к диагнозу как «проявлению власти врача без соответствующей ответственности»). Во всяком случае, счет выставлен, поскольку жизнь всех участников освобождается от нагрузки, а тем самым теряет свой вес. Подобно протесту против родителей, люди проявляют тенденцию к тому, чтобы одновременно использовать привилегии, предназначенные всем возрастным группам, в то время как заключение «неизлечим» рассматривается как почти непристойное, как разговоры о Боге, о сотворении или о природе.

При этом, конечно, вопросы стабильности этой переменной игры не обходятся без участия законодателей и юристов. «То, что технически может быть исправлено или усовершенствовано в природе и ее созданиях, естественно превращается в требование, направляемое в компетентное государственное учреждение. Там оно в течение короткого времени консолидируется в стройную конструкцию социальных ожиданий <...> Каждый естественно-научный успех вскоре превращается в соответствующее правильное задание. И подвергается последовательным расчетам, вплоть до предусматриваемых последствий для того, чтобы в случае невыполнения решения было принято как разочарование в социально-направленном ожидании».

Наука, которая прежде была гарантом защиты разума и свободы человека, может в этом переплетении интересов с техникой и экономикой также превратиться в угрозу. Правда, это господство знаний обладает парадоксальной особенностью: принося людям первоначально уверенность, оно вторично еще больше повышает потребность в уверенности и тем самым «угрозу, которая очевидно связана с жизнью», в связи с чем люди снова, неожиданно для себя и в большей степени чем прежде, оказываются во власти амбивалентностей, от которых они были намерены избавиться.

В качестве иллюстрации к этим дилеммам приведем пару примеров. Как и каждый прогресс, организация трансплантации требовала наличия двух условий, или возможностей — технической (уметь) и этической (сметь). Так как первая возможность была осуществлена, за ней последовала вторая (проблема получения «свежих живых органов»).



Эта проблема по счастливой случайности совпала с гениальным вторжением в нее результатов комиссии Гарвардского университета 1969 года, которая предложила момент смерти мозга считать моментом смерти человека. В связи с тем, что степень восторга, вызываемого новшеством, определяет время полураспада этого энтузиазма, не признанного некоторыми сейсмографами, в частности Йонасом, то продолжительность энтузиазма, вызванного этим новшеством, составила 15 лет. Если и медицина, и публика так долго находились во власти энтузиазма, то только по окончании этого морального латентного времени стало возможным увидеть, наконец, обратную сторону трансплантации органов, представляющую собой самостоятельную проблему. Только теперь стало возможным осознание важности достижения сбалансированности техники и морали при трансплантации; стало ясным, что ни одна сторона в решении этого вопроса не может идти на уступки другой, а обе стороны должны прийти к выводу в результате открытой дискуссии.

Таким образом, возникли две фракции с характерным для каждой составом: на одной стороне оказались рационально настроенные прагматики — представители техники и науки, которых поддерживала Федеральная врачебная палата, занимавшая позицию, согласно которой смерть мозга является одновременно и смертью человека: «Смерть человека представляет собой биологический феномен. Если человек и занимает „особое положение", то оно выражается только в том, что он знает о своей смерти, но отнюдь не в том, чем его смерть отличается от смерти животного».

С другой стороны, и это тоже типично, образовалась коалиция, состоящая из практиков и философов: представители первых — особенно родственники и персонал, ухаживающий за больными, сообщали о своих переживаниях, связанных с тем, что людей, признанных наукой уже мертвыми вследствие смерти мозга, они продолжали воспринимать как умирающих, то есть еще живых, которых они, выполняя свой долг, должны были продолжать поддерживать и сопровождать до конца.

Представители вторых добавляли, что этот интуитивный опыт так же стар, как и история человечества, и таким образом составляет основу человеческой культуры, в связи с чем мы не можем не воспользоваться той благодатной выгодой, которая не позволяет нам уклониться от немногих требований опыта умирания и смерти и посметь признать его «отчуждение»; тем более что концепция смерти мозга была бы ничем иным, как возвратом к пройденному картезианскому дуализму и игнорировало бы телесность человека таким способом, что якобы тело представляет собой чью угодно собственность, чуть ли не имеющую социальные обязательства.

Тем самым было бы нанесено оскорбление добровольности пожертвования и принесенного «дара», если бы родственники выступали не донорами при пересадке органа, а просто имели право давать согласие. В бундестаге при преимущественно партийном голосовании по закону о трансплантации голоса по этим позициям распределились как 2/3 к 1/3, что показывает, что при уважении к взглядам противной стороны отдача предпочтения одной из позиций далась депутатам нелегко, и что во время дебатов они обзывали друг друга «фундаменталистами» и «биоэтиками». Можно сказать, что результаты голосования отражают властные отношения.

Звучит примирительно, когда Саломон (Salomon) спрашивает себя в связи с постоянно расширяющимися показаниями, например, к пересадке сердца: от какой степени менее витальной необходимости не только экономическая, а в первую очередь культурная ценность донорского сердца может считаться слишком высокой? Или когда Ильхард (Illhard) размышляет об основаниях снижающейся вопреки всему готовности к донорству.

Он спрашивает о том, является ли недоверие населения, несмотря на заверения науки, именно следствием этих заверений о научности конструкции и отрицания проблем, и активности PR-кампаний, как будто люди интуитивно чувствуют, что победа техники является пирровой победой в том, что вопреки всему еще не достигнуто необходимое равновесие между техникой и моралью, в связи с чем технические потребности должны быть еще больше внедрены в антропологический облик человека, а конструкция владения собственным телом — еще лучше вписываться в переживаемые значения телесности человека. А это имеет непосредственное отношение к голосу совести, чтобы стать для населения правдоподобным и способным выдерживать нагрузки. Все это показывает, что обсуждение — особенно потому, что оно касается человека — еще так же далеко от завершения, как и обсуждение других проблем, которые я хотел бы только обозначить.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9897 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7619 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6127 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине