Опасности врачебной техники. Активная помощь

28 Октября в 7:26 555 0


В рамках дискуссии об активной помощи в смерти я знаю, что как врач я могу, правда, нечасто, встретить пациента, чья ситуация столь исключительна, так опрокидывает все законы, что я с большим трудом стараюсь сопротивляться его дерзости, чрезмерным требованиям избавить его от страданий. При этом мысль о том, что он примет меня за властелина над жизнью и смертью, и что если я хотя бы единожды переступлю границы, то вследствие неизбежного обобщения повторная ситуация покажется легче разрешимой и трудности в новой, несходной ситуации грозят поблекнуть.

На помощь мне должны прийти «возражения самому себе», на которые обращает внимание Фукс (Fuchs): «Активная эвтаназия означает попытку быть справедливым в отношение страдающей личности, разрушая ее организм. Она является внешним выражением, в своей основе, картезианского дуализма: находясь на службе рационального субъекта — убить его тело или освободить душу от ее тела. Но страдающая личность — это конкретный человек, находящийся передо мной. Он встречает меня во плоти и в действительности не может быть для меня иным».

Левинас усиливает эти определения. Для него полная «обнаженность» (беззащитность) взгляда человека, не сопротивляющегося («ты не убьешь меня») трансцендентного Другого взывает ко мне даже тогда, когда его уста одновременно убеждают меня в его желании и его воле умереть; он предоставляет мне свободу действий для этого. Тут я нахожусь между желанием и добром, между моим умением и тем Другим, кто живет во мне. В настоящее время в этом «поле напряженности» мы регистрируем две противоположные тенденции.

С одной стороны, Вундер (Wunder) указывает на то, что в предписаниях для врачей и даже в судебных приговорах отмечается тенденция избегать того, что скрывается за понятием активной помощи в смерти и считается запрещенным, и вместо этого приходить к заключению, что случай может быть отнесен к пассивной помощи в смерти и потому — к категории разрешенных.

С другой стороны, представляется, что по меньшей мере в Германии отмечается определенная тенденция: в то время как при опросах населения в течение долгих лет, а именно со времени начала полемики об интенсивной терапии, устойчиво преобладало мнение в пользу активной эвтаназии — почти до 80% опрошенных, то в последние годы перевес оказывается на стороне отклоняющих ее. Природа такого изменения общественного мнения пока неясна и требует изучения.

Иначе обстоит дело в таких разделах медицины, как репродуктивность и неонатанология. Как у конкретного человека, так и у населения в целом имеется исторически сложившееся отношение к непрошенному счастью, к судьбе нежелаемой бездетности или к рождению младенца с признаками тяжелого поражения. Всегда отмечалось стремление не просто освободиться от таких переживаний, а уметь предотвратить их, оставаясь чистыми и невинными. Так что попытки установить равновесие отношений между техникой и моралью имели мало шансов на успех.

Период полураспада энтузиазма еще не достиг своего предела, поэтому умение техники и желания людей могут еще вырасти. Могу ли я, позволив подвергнуть себя искусственному оплодотворению, думать о том, что в дальнейшем в случае «сокращения» численности близнецов меня могут использовать в интересах дела, хотя я, естественно, совершенно свободен в выражении своего согласия? Или, почему я должен отказаться от дополнительного ультразвукового исследования как дополнительной защиты моей беременности, если у меня нет оснований быть уверенным в том, что эта процедура может закончиться уничтожением плода. Или, почему я должен отбросить преимплантационную диагностику, если она увеличивает возможность того, что мой младенец будет самым лучшим?

На какой ступени еще не завершенного прогресса можно было бы требовать разрешения или запрета и как можно было бы их обосновать? И что было бы, если бы я как пострадавший в какой-то исключительной ситуации был бы оставлен на произвол судьбы, то кто должен был бы консультировать меня, чтобы я смог обрести время и нужную дистанцию, чтобы я смог восстановиться до такой степени, которая допускает интерес к размышлениям, не касающимся собственных интересов?

По этому поводу расскажу одну историю. Одной супружеской паре было осторожно и по всем правилам искусства, то есть в неприказной и деликатной форме дано разъяснение, что их новорожденный ребенок страдает открытым расщеплением позвоночника и гидроцефалией, что его можно прооперировать или содержать в специальном отделении в надежде на его скорое избавление. При этом был сказано, что родители, естественно, свободны в выборе. Не в силах представить себе ясно реальное положение, родители согласились на второй вариант, чтобы избавить ребенка от предстоящих ему на всю жизнь страданий.



Однако в течение нескольких вечеров они встречались с двумя супружескими парами. Эти встречи не были заранее предусмотрены. «Просто мы оказались вместе. Атмосфера была подавленной». Прошло дней десять, прежде чем родители смогли говорить о том, что заставляло их переживать. «То, на что мы решились, это просто убийство!» Их решение подверглось пересмотру. Ребенок был прооперирован и сегодня он посещает школу, пользуясь инвалидной коляской.

Но так как и сегодня совершенно немыслимо, каким образом возможно организовать столь длительное, интенсивное и регулярное сопровождение, хотя, конечно, почти все участники этого субъективно желали бы, мы должны установить, что с нашими возможностями пре- и постнатального контроля качества жизни мы ввели то, что сами себе запретили законодательно, а именно евгенику и эвтаназию снизу. Как доказал Пауль (Paul), мы этим достигли того, что ведущие нацистские медики могли начать только с применением силы «во благо и по воле всех», однако остерегались, что при достаточном просвещении и воспитании все люди захотят добровольно подчиниться этой мере. Естественно, при существенном различии, которое выражается в том, что в настоящее время в общественной дискуссии и при высказываемых противоположных мнениях, если мы того захотим, то, конечно, смогли бы найти необходимое равновесие между техникой и моралью.

То же самое относится к области генной инженерии, с той только разницей, что масштабы здесь еще более головокружительны. Во-первых, в этой области возможности значительно больше, что позволило в короткие сроки организовать мощную промышленную отрасль. Однако существенную роль сыграла и дискуссия по проблемам этики, которая началась значительно раньше, то есть тогда, когда генная инженерия еще не могла иметь широкого практического применения.

С другой стороны, спектр ее применения значительно шире, так как и здесь речь идет о превентивном предотвращении болезней и инвалидизации, но прежде всего, об улучшении здоровья всех людей, благодаря чему общество в целом может стать объектом генноинженерной интервенции. Поэтому пространственно-временная телемеханика генной инженерии требует также новой «этики будущего», с помощью которой нам еще предстоит научиться мыслить так, как будут мыслить люди будущего, чему Йонас пытался нас научить в последние годы своей жизни.

Таким образом, в будущем, возможно, для нас станет более очевидным и нормальным, чем в настоящее время, учитывать в своих индивидуальных решениях и сверхиндивидуальные перспективы, что будет иметь значение и при решении других проблем, конечно, только в том случае, если мы как врачи не окажемся во власти превентивного энтузиазма, чтобы стать адвокатами будущих, потенциально лучших людей и передать им заботы нынешних несовершенных людей, поставить профилактику впереди попечения.

Следующее испытание могло бы стать ответом на вопрос, как и в каком объеме мы будем подвергнуты массовому скринингу ДНК-чипов, ставшему уже рыночно-доступным. Однако еще предстоит добиться массового энтузиазма, для чего уже подготавливаются определенные рыночные стратегии «о социальной конструкции полезности», о «формировании норм» (дерационализция морали с помощью этики, здесь — биоэтики, для которой действительно только то, что возможно рационально обосновать), от «регулирования предложений» до подъема «индивидуального спроса».

Итак, мы снова возвращаемся к тому, что означает для нас здоровье. Должно ли оно быть подчинено только личной ответственности саморегулирования качества жизни в смысле приспособления к определенным генетическим, климатическим, химическим и культурным последствиям развития техники, достигнутой с помощью соответствующих приемов медицинского просвещения, от чего предостерегает Иллих, в понимании которого, например, «обучение умиранию» разрушает искусство страдания и смерти, или что-то еще, что предлагает Б. Гадамер (см. подглаву «Тело»)?

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9910 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7621 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6133 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине