Медицина триалога. Самопомощь родственников

26 Октября в 7:13 499 0


В инициативах самопомощи родственников (например, «Альцгеймерское общество», «Помощь в жизни», «Ал-Анон», родственники больных, находящихся в бодрствующей коме) соотношение между помощью себе и помощью другим только на первый взгляд иное — в действительности же им присущ тот же принцип. Один пример. Некое объединение родственников решило организовать рабочие места для своих хронически больных и создать специальное предприятие.

Безуспешные собеседования и переговоры продолжались в течение долгих месяцев до тех пор, пока во время одной из встреч один родственник не сказал: «Теперь я знаю, почему мы топчемся на одном месте: при создании общего плана каждый думает только о своем больном. С этого момента я перестаю думать о своем больном и начинаю думать только о рабочих местах для всех!» Через несколько недель фирма была уже создана. Это отчетливо указывает на необходимость приоритета ресоциализации родственников больных, а в данном случае — почти реполитизации. С другой стороны, этот пример показывает, как избыток доверия, возникший в частной сфере, оказал влияние на общественное мнение.

К этому следует добавить еще одну мотивацию, связанную с семьей. Если верно то, что ни одна семья действительно добровольно не передаст какому-либо заведению заботу о собственном больном (независимо от того, проживает ли больной совместно с семьей или отдельно от нее), и если, далее, верно и то, что мы с помощью социальных институтов вот уже в течение 200 лет освобождаем семью от тяжкого груза, одновременно тем самым обесценивая ее в социальной функции и значении, в связи с чем коммунальный принцип взаимопомощи граждан приобретает все более профессиональный и незнакомый населению характер, и что именно поэтому наше здравоохранение и социальная помощь требуют все больших затрат, то становится понятным, что родственники больных находятся в состоянии постоянной борьбы, имеющей важное для общества значение.

Они борются за то, чтобы увеличилось число людей, на плечи которых можно было бы взвалить этот груз (независимо от того, будут ли это члены семьи, другие родственники, соседи, друзья, общественники или профессионалы), чтобы груз стал посильным, но чтобы при этом все участвующие продолжали жить своей обычной жизнью, поставив перед собой цель — хотя бы частично разделить ответственность с семьей больного. В той мере, в какой они объединяют принципы семьи и брака, и уже не готовы к тому, чтобы как в прежние времена отдать своего больного профессионалам, они тем самым работают над восстановлением нагрузки (пусть хотя бы частичной) для семьи с тем, чтобы обеспечить восстановление собственной социальной ценности.

Одновременно они, действуя вопреки собственным эгоистическим интересам, снимают часть материальной нагрузки с общества в целом. Пример: признание социальным предприятием семьи, в составе которой есть хронически больной или неполноценный, и предоставление такой семье возможности пользоваться наемной рабочей силой.

Те, кого раньше называли добровольными или гражданскими помощниками, теперь получили политическое значение благодаря понятиям «гражданского общества» и «гражданской активности». Эта группа состоит не в последнюю очередь из пожилых людей, недавно вышедших на пенсию, но все еще ведущих активный образ жизни. Здесь меня интересует только вопрос мотивации участия в социальной работе. Принято считать, что альтруизм (честь, милосердие, отзывчивость), имевшие место в прошлом, сегодня утрачены; в настоящее время господствуют скорее эгоистические побуждения (удовольствие от своего занятия, самоутверждение, любовь к переменам, возможность самому что-то узнать).

Вопрос заключается в том, не формируют ли подобные глобальные общественные теории самоощущение каждого отдельного гражданина и не являются ли такие взгляды на прошлое и представление настоящего, сведенного к экономическим зависимостям, ложными из-за своей односторонности? По этому поводу Кнопф (Knopf) справедливо отмечает: «На самом деле эта "промежуточная область" гражданской активности по ту сторону частного и по эту сторону государственного заслуживает нашего наибольшего внимания.

В обществе, трудовая сфера которого всегда будет испытывать потребность только в ограниченном количестве людей, непременно должны быть найдены дополнительные формы деятельности, которые следует развивать и совершенствовать <...> Научиться быть полезным для других, делать для людей что-то хорошее и заслуживающее признания, относится к основным потребностям в каждой возрастной группе <...> Эгоцентризм и ориентированность на других, действия на благо других совершенно необязательно должны исключать друг друга. Говоря иначе, эгоцентризм и альтруизм хотя и имеют разные центры тяжести и векторы направленности, но не представляют собой принципиальной и непреодолимой противоположности». Я полагаю, что только такой трезвый, лишенный идеологической подоплеки взгляд определяет положение третьей культуры между культурой частного и культурой общественного.

В следующем, еще более широком круге, на сей раз в глобальной окружности Третье или Третий предстает перед нами в образе «Третьего мира». Этот термин является не случайным совпадением порядковых номеров, а закономерностью, имеющей собственный смысл, что доказано в высказывании Левинаса.

[Нужно] быть обязанным нести ответственность за право на существование, но не исполняя какой-то обобщенный анонимный закон, юридическую абстракцию, а испытывая страх за Другого. Не является ли «мое бытие в мире» или «мое место под солнцем», мое жилище противоправным присвоением жизненного пространства, принадлежащего

Другим, угнетенным и умершим от голода, изгнанным в третий мир: их оттолкнули, изолировали, лишили родины, разорили, убили? «Мое место под солнцем, — сказал Паскаль, — это начало и прообраз противоправного захвата всей земли». Страх перед возможностью оказаться виновным в любой форме насилия или убийства, несмотря на мое изначальное стремление к невиновности. Страх, исходящий из обратной стороны моего самосознания, вне зависимости от выбранного пути, где слепая тяга к жизни возвращает нас к чистой совести. Страх перед тем, что я в моем существовании занимаю место другого человека; неспособность занимать место, это утопия в самом глубоком смысле. Страх, который исходит от облика Другого.



Никто не может чувствовать себя полностью непричастным к глобальным событиям в мире. Нужно впустить Чужое третьего мира в невинное бытие моей самости, встряхнуть ее, усомниться в ней и «поставить» ее в винительный падеж; переродиться в новую нравственную личность именно после осознания своей нечистой совести. Не они ли, Чужие из третьего мира, год за годом ставят под сомнение мое право быть самим собой, быть врачом, мою обязанность быть ответственным «в страхе за Другого»?

Разве год за годом мое врачебное «место под солнцем» в США или в Европе не становится все более сомнительным, если я задумаюсь над тем, сколько беззащитных жизней я мог бы спасти через самоограничение: отказавшись от использования той или другой медицинской новинки или не потакая богачам в их «недугах»? Конечно, можно найти сколько угодно рациональных оснований для того, чтобы оправдать мое право на существование, отбросить самоограничение и тем самым еще больше форсировать прогресс в медицине, так как он когда-нибудь пойдет на пользу всем. Но угрызения моей совести звучат все громче, все слышнее; это голос, который идет издалека — голос из будущего. Здесь я могу в лучшем случае поставить вопрос о том, как мне вообще — хотя это уже слишком поздно — встать на путь, позволяющий стать хорошим врачом? Каждый возможный ответ на этот вопрос имел бы дело с мерой или безмерностью моей восприимчивости.

И наконец, самый большой круг, какой можно себе представить — это бесконечность. Мы уже встречались с ней однажды в той бесконечной дистанции, в глубочайшем разрыве между Другим и мною, в чуждости, недоступности и достоинстве Другого, которые являются предпосылкой для любой близости между им и мною для этического императива, который Другой для меня означает. Но в то же время бесконечность представляет собой идею, заключающую в себе Бога.

Именно в той мере, в какой он не может быть предметом для познания, незнакомый Бог по ту сторону существования, точно так же любой человек полностью находится «с той стороны», проникает в меня оттуда; и я не могу обратиться к нему на «ты», я должен говорить о нем в третьем лице, как о Нем, о Третьем. И снова я ссылаюсь на Левинаса: «Незнакомый Бог, к которому не может быть прямолинейного обращения «на ты», стоит выше этого и Он, в третьем лице, находится вне существующего порядка».

Но как врач я имею дело с людьми, а не с Богом. Плюралистический характер нашего общества, как говорят, прямо-таки предписывает мне воздержаться от рассуждений на тему о Боге и религии. Однако в прошлом не существовало ни одной эпохи, когда бы люди имели одну единственную шкалу ценностей, даже в Средневековье. Все эпохи и все общества были и остаются плюралистическими; даже в том смысле, что представления о ценностях с Богом или без Бога, равно как и европейские традиции мышления древних греков наряду с библейскими остаются в равной мере значимыми. Если я желаю быть для всех своих пациентов спутником и собеседником, то для меня должно быть возможным и естественным говорить о Боге.

Люди стареют, уходят, каждый день приближает их к смерти. Больные люди страдают, осознают свою смертность и умирают. Где, как не в медицине может быть сказано, что «во времена боли, болезни и страдания возникает вопрос о смысле <...> Человек познает на глубочайшем уровне своей экзистенции, что он живет в имеющем смысл жизненном контексте, на который нужно ориентироваться. Говоря о том, что такое человеческое достоинство в той или иной ситуации, человек часто, сознательно или неосознанно, обращается к основам своего существования. Эти основы могут иметь отношение к тому или иному вероисповеданию». Когда больной, находящийся в такой ситуации, хочет видеть во мне собеседника, он имеет полное право полагать, что я, как и он, готов разбираться в вопросах о смысле жизни и о Боге; в противном случае я ничего не значу для больного.

Вдохновленный философией Левинаса, я смог сформулировать несколько правил обращения с пациентами или их близкими, а также с самим собой. Нижеследующие соображения могут оказаться полезными при выборе врачом собственного пути.

1. Люди охотно мучают сами себя онтологическим вопросом: существует ли Бог или нет? Это распространенное заблуждение Запада исходит из того, что в неких потусторонних мирах обитает своего рода «Бог культуры», который в принципе познаваем. В противовес этим онтотеологическим представлениям, по справедливому замечанию Ницше, я должен быть атеистом, так как этого Бога нет. Уже это само по себе может быть освобождающим утешением. Бога необходимо представлять (как и Другого) вне бытия; он неизвестен и не может быть темой для познания, а потому существует только в третьем лице, как Он в своей оности.

2. Смерть, которая сопровождает нас в нашей жизни, к которой мы приближаемся и которую познаем впервые со смертью Другого, подобна богу и также не является предметом познания, не является бытием. Но смерть — это не «ничто», а нечто Неизвестное, что тоже может быть утешительным.

3. Идя по следу этой оности, я сталкиваюсь с другим человеком как с Другим, а с третьим лицом — как с Третьим, и оба они являются для меня Другими; тем самым понятия ответственности и справедливости, этики и политики объединяются в одно целое. «Понятие Illeitat (этот термин Левинаса я попытался перевести как Er-haftigkeit — "оность". — Прим. авт.) одним словом описывает связь между Другим и Третьим, устраняя необходимость различать этическое и политическое». В этом объединении создается наше Мы, братство всех людей — в их изоляции друг от друга болью, страданиями, смертью.

4. Я могу познать, чувственно познать след неведомого Бога только в открытости облика другого человека, Другого. Быть может, и это утешительно?

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9876 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7610 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6108 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине