Медицина как философия

25 Октября в 9:47 549 0


Я начинаю эту статью цитатой из Гуфеланда (Hufeland), относящейся к 1806 году. Это, быть может, самое впечатляюще предостережение об опасностях начала Нового времени и роли в нем медицины, так как именно тогда она стала приобретать научную основу.

Если больной, страдающий неизлечимой болезнью, настолько измучен, что сам себе желает смерти, если беременность вызывает болезнь или создает опасность для жизни, то как легко в этом случае в душе даже самого лучшего человека может зародиться мысль: может быть, тогда должно быть разрешено или даже необходимо помочь страдающему избавиться от этих мук немного быстрее или оборвать жизнь плода на благо матери? Каким бы очевидным не было такое рассуждение само по себе, как бы его не подкреплял голос сердца, оно все же неправильно, и основанные на нем дальнейшие действия будут в высшей степени противоправными и наказуемыми.

Они могут положить конец существованию врача. Врач не смеет и не может делать ничего иного, как поддерживать жизнь, будь она счастьем или несчастьем, имеет ли она ценность или нет — это его не касается. И если он хотя бы единожды осмелится учесть эти обстоятельства в своей работе, то последствия окажутся непредсказуемыми, а врач станет опаснейшим в государстве человеком. Потому что, если хотя бы один раз переступить эту запретную черту, врач может счесть себя в праве решать вопрос о необходимости сохранения жизни. И, таким образом, идя от одной ступени к другой, врач приходит к выводу, что имеет право определять ненужность отдельной человеческой жизни и применять свой метод и в других случаях.

Стало быть, уже 200 лет тому назад эта проблема вызывала озабоченность, которую мы в настоящее время — близоруко и несправедливо — считаем специфическим последствием новейшего, технократического сдвига в медицине. И если высказывание Гуфеланда носит в определенном смысле форму заклинания, то это означает, что уже в его время на горизонте маячило нечто подобное «медикократии». При таком режиме врачи осмеливались бы решать вопросы ценности и счастья человеческой жизни, находясь на службе создания общества, свободного от страданий, и им должны быть известны притягательность и соблазнительность таких и сходных методов «исцеления».

Особенно очевидным и неприкрытым примером этому является воодушевление, с которым государственный секретарь Министерства внутренних дел Рейха Гютт (Gutt), комментируя нацистский закон о наследственном здоровье, благословил [акции уничтожения]:
Таким образом, мы страстно желаем, чтобы скорее наступило то время, когда на свете не будет больше ни психически больных, ни слабоумных ни в больницах, ни среди нас, и мы будем жить в таком мире, в котором и все остальное будет совершенно.

Гуфеланд заботился об изменении понимания медициной своей роли. С нынешних позиций об этой озабоченности говорят Укскюль (Uexkull) и Везиак (Wesiack):
Традиционный подход, согласно которому развитие теорий в медицине должно быть задачей фундаментальных наук, которые, в свой черед, должны быть ответственны только перед этически нейтральной научной истиной, является продуктом теории, по которой человек удален из реальности. Этот подход предлагает врачу непосильную задачу принятия решений на основании «бесчеловечных теорий», за которые ему приходится нести ответственность как человеку.

Действительно, развитие медицины на протяжении последних столетий может быть описано как борьба за освобождение от безудержного, всепроникающего эмпиризма, с одной стороны, и от далеких от реальности спекуляций и догм — с другой. Это путь развенчания чудес и рационализации медицины благодаря успехам, связанным с возможностями познания и действий с помощью сокращения первоначально более широких областей врачебного опыта, путь, опирающийся на законы иных, вновь появляющихся наук. Этот процесс начался в XVII веке с открытия естественнонаучных законов физики, а позднее — химии.

В XIX веке другие области медицинских знаний также нашли свое обоснование в биологических и психологических законах. В первой половине XX века очередные сферы врачебного опыта были сведены к законам биологии и социологии, что, в свою очередь, связано с переходом медицины для конкретного человека к медицине, ориентированной на общество в целом. Особенно драматически это сказалось на нацистской медицине, но были и другие примеры. И наконец, во второй половине XX века мы являемся свидетелями не только дальнейшего расширения законодательной и экономической основ медицины. Подобно тому, что было описано мною в первой подглаве относительно естественно-научного перехода — отнесение ориентиров медицинского опыта к законам, нормам и принципам наук об этике, на базе которых могут быть суммированы и оценены отдельные случаи.



Прогрессирующее «обнаучивание» медицины, которое, несомненно, дает огромный выигрыш в эффективности, имеет и другое последствие: медицина в понимании своих особенностей все меньше может опираться на «собственные» силы, лишаясь своих корней. Медицине приходится все чаще при обосновании своих действий опираться на другие науки: физику, химию, биологию, психологию, социологию, правоведение, экономику и науку об этике. Парадоксальный результат: чем больше медицина становится научно обоснованной, тем быстрее она теряет свой характер самостоятельной науки, становится прикладной наукой, местом применения других «основополагающих наук».
Визинг (Wiesing) находит для этого затруднительного состояния понимания медициной самой себя определение «практической науки» как науки о действиях, игнорируя тот факт, что врачебные действия всегда нуждаются в этической оценке со стороны. (В третьей главе, используя термин «наука о действиях», я добавляю и свое определение «науки об отношениях».)

Эта роковая и, собственно, невероятная ситуация стала исходной точкой большинства критических замечаний в адрес современной медицины. В рамках своей концепции «общества повышенного риска», которое, в отличие от общества более раннего периода современности, само создает различные виды риска и развивает их, Бек (Beck) утверждает, что те науки, которые более не ориентируются на собственные идеи истины, вынуждены получать эту истину со стороны. В связи с этим такие науки склонны к «полигамному браку с экономикой, политикой и этикой»3, что лучше всего видно на примере медицины, которая становится «субполитикой» в форме «медико-индустриального комплекса».

Вследствие этого она уже не может быть контролируемой органами демократии и сама видоизменяет основополагающие общественные нормы (например, «концепцию смерти мозга» как определение смерти, игнорирующее культурные традиции и нормы). Одновременно Бек видит для медицины новые, общественно значимые задачи:
Традиционные и институциональные формы преодоления страха и неуверенности в семье, в браке, роли пола и классового сознания и соответствующих им политических партий и институтов теряют свое значение. В той же мере требуется преодоление их отдельным субъектом. Из этой растущей необходимости самостоятельной работы над неуверенностью должны вскоре или через какое-то время возникнуть новые требования к общественным институтам в области образования, терапии и политики. В обществе повышенного риска подход к преодолению страха и неуверенности в личном и политическом планах становится ключевой компетенцией цивилизованного человека.

O «рационализированной этике» врачей и их пациентов Кюн (Kiihri) пишет: «Хороший рабочий, ученый или врач должен быть объективным. Оценивание работы на производстве, в науке и в медицине не должно иметь место. Здесь оно является чуждым, то есть делом частным, а не общественным». Это привело бы к новому идеалу личности, неоконсервативной этике, к человеку, который не нуждается в том, чтобы приспосабливаться. «Он знает, как он может быть загружен, использован (и в этом смысле совсем «здоров»), и превращает ожидаемое от него в проявление собственной воли».

Поэтому наиболее действенной структурой для проведения в жизнь этой этики собственной ответственности является рынок, а наиболее действенной ценностью — успех. Чем сильнее люди субъективно и объективно привязаны к рыночному успеху, тем излишней будет необходимость навязывать им традиционные добродетели, такие, как послушание, подчинение, прилежание, чистоплотность. Бек (Beck) называет это «рыночным субъектом, самостоятельным индивидуумом, не обремененным партнерством, браком, семьей».

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9848 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7598 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6087 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине