Действие как способ накопления опыта. Оптимизация знаний

25 Октября в 12:59 495 0


В большей мере я как врач, оптимизируя мое превосходящее знание, мой инструментальный разум, мои умения, технические приемы, и получая тем самым контроль над болезнью, становлюсь более независимым от технических возможностей. Это необходимо для их правильного применения в конкретной ситуации и с учетом такой двойной свободы, то есть с соблюдением необходимой дистанцированности. Именно это является гуманной и функционально полноценной, а следовательно, и ответственной врачебной практикой.

Гадамер выразил это так: «Чем больше кто-то овладевает своими возможностями, тем большей свободой в отношении этих возможностей он располагает». Тем самым Гадамер подразумевает, «что эта свобода в отношении собственного умения пригодна только для использования при такой практике, которая выходит за рамки компетенции умения. Платон называл это "Добром", которое определяет наши практические политические решения». Применение технических средств в медицине часто несправедливо подвергалось критике как «починка тела», как «бездушная медицина». Просто это применение должно быть оправдано полноценной практикой врача.

Говоря иначе и ссылаясь на модное понятие «менеджмента качества», прогрессирующее внедрение техники в медицину ведет к рационально обоснованному упрощению процесса, к ускорению моих действий и к экономии времени. Я могу использовать технику для развития своего успеха, повышения своих доходов, то есть для улучшения позиции в конкурентной борьбе. Если бы дело — в отрыве от контекста вполне оправданное стремление — обстояло только так, оно заслуживало бы критики в рамках приведенной выше схемы. Ведь сэкономленное время я должен также инвестировать в восстановление нового сложного порядка каждого отдельного больного и его жизненной ситуации, то есть замедлять мое действие, говоря о лечении отдельного пациента.

Для понимания этих размышлений рекомендуется различать два вида ответственности. Во-первых, существует функциональная ответственность, которую я несу, так как ее приписывает мне моя роль врача, и в пределах которой я, в соответствии со своей компетенцией и вопреки моей возможной некомпетентности в отдельном случае, в принципе знаю, как должен реагировать на определенные запросы. Эта ответственность, которую, как сказано, я несу, соответствует поставленным ограниченным целям и правилам того порядка, который нужно восстановить. Такой порядок в большинстве случаев детально оговаривается.

Данный вид ответственности принципиально реализуем, и ему можно научиться в силу его ограниченности, конечности, выполнимости; эта ответственность предоставляет моему Я необходимую силу и осознание своих возможностей. Функциональную ответственность, которую детально описал Визинг, я должен осознавать, чтобы быть работоспособным, и чтобы все пациенты одновременно не пожаловали ко мне среди ночи. И все же я смогу насладиться освобождающим воздействием этой функциональной ответственности лишь находясь на некотором расстоянии от нее.

Это, в свою очередь, возможно только в том случае, если я буду знать, что она является лишь частью теорий о ролях или договоренностях, например социологических, частью общей экзистенциальной ответственности, во власти которой я нахожусь по отношению к каждому отдельному пациенту.

Эту другую, экзистенциальную ответственность я никогда не смогу «нести», так как я оказываюсь в ней только по запросу Другого. В определенном смысле эта ответственность может сама завладеть мною. Будучи «в ней», я никогда не волен в своей самости, постоянно чувствую себя неуверенным, не способным принять решение. Эта ответственность никогда не выполнима, всегда несовершенна, в ней я никогда не дохожу до конца. Избыток чуждости, содержащейся в требовании Другого, взваливает на меня непосильную ношу хотя бы потому, что мы попадаем не в заданный порядок, а в пространство, где порядок отсутствует.

Такую ношу нельзя облегчить или передать другому — она является сверхтребованием, в связи с чем я вынужден принять ее не в силу своего умения, а только вследствие слабости подчиненного (sub-jectum), как объект Другого, субъекта, как необходимую компенсацию необходимой мне силы. Эта ответственность, в которой я никогда не знаю, на что отвечаю, означает для меня принятие моего решение Другим, так как чуждость Другого воздействует на меня.



Вследствие этого я прихожу к моей нравственной личности — в спокойствии предоставления Другому возможности руководить мною, как это описал Томэ (Thome). Это спокойствие, определенное Другим, необходимо не только потому, что предоставляет мне дистанцированность, оправдывающую наслаждение от облегчения функциональной ответственности. Она исходит из того, что я постоянно нахожусь перед выбором решения, культивируя мой опыт, мою позицию, мое отношение.

Решение, таким образом, растягивается во времени и разделяется, так сказать, на общую продолжительность отношений, что не дает им ограничиться последним, техническим отрезком пути перед действием; отношения не доходят до кульминации и, следовательно, не приводят к дилемме принятия решения или к привлечению внешних этических принципов. Итак, в этом спокойствии проявляется практическая мудрость, вследствие чего решения всегда уже приняты еще до необходимости выбора между ними. Если решения созревают преимущественно в процессе накопления опыта и выстраивания отношений, то тем реже необходимо, в качестве замены, построение «древа решений», созданного из принципов и правил, а в процессе принятия решения остается рациональный остаток вместо остатка иррационального. Это подводит меня к моему последнему антропологическому тезису.

Пятый тезис. У людей, в отличие от других живых существ, нет установленной завершенности — они должны сами найти ее. Они открыты миру и всему, находящемуся за его пределами; они одарены большим, нежели функциональным избытком влечений, они движутся в пространстве вне порядка, могут сами избирать для себя порядок и преступать его; они живут не только под управлением одного центра — инстинкта, как животные, но и «эксцентрично» (X. Плесснер (Н. Plessner)), а это означает, что они вынуждены отвечать на вызов экстерриториального Другого и Чужого, находящегося за пределами порядка.

Они разрешают управлять собой, выходя за рамки обычного, трем различным источникам: Другому (ответственность, забота), миру (овеществление) и времени (традиции прошлого и дистанцированная этика по X. Йонасу (H.Jonas)). Эти три трансцендентных направления все культуры до настоящего времени рассматривали как свою религию. Только под защитой этой гетерономной зависимости оправдано то, что люди обретают в ней свой смысл и поддержку и стремятся к возможно более рациональному обоснованию своих действий и к автономии.

Чем более страдающим оказывается Другой, тем более беззащитным и открытым предстает его облик. Чем серьезнее болен пациент, чем тяжелее его состояние и чем ближе смерть, тем он более противоречив, внушаем, склонен подчиняться другим, тем меньше он способен к рациональному самоопределению и тем легче отдает себя в руки врача в надежде на спасение. В той же мере для меня, врача, отступление на позицию признания права пациента на самоопределение означает предательство по отношению к моей ответственности за этого Другого, а тем самым, и по отношению к моей нравственной гетерономии, которая не позволяет мне оставить его на произвол судьбы. Вместо этого моя ответственность за него диктует мне — с соблюдением непреодолимой дистанции между мною и им — субституцию, замену его собой. Как врач я представляю собой для Другого заменяющего его терапевта — еще до знакомства с моими намерениями и действиями. Вальденфельс называет это «респонсивной рациональностью».

Мы уже видели, что болезнь представляет собой уход из состояния здоровья, то есть из самозабвения и самоотдачи в другое состояние. Будучи больным, я вырван из своих отношений с людьми и предметами окружающего меня мира, покинут ими, так что при мне остается только чувство замкнутости на себе — нечто подобное системе аварийного питания. Это определяет задачи, которые связаны с моими врачебными действиями, если речь идет о восстановлении здоровья пациента. Но мы также уже видели, что это, как правило, не может быть простым восстановлением прежнего порядка жизни пациента, для чего мои действия могли бы быть выражены несложным репродуктивным применением диагностических и лечебных методик. Это, однако, невозможно в равной мере по биологическим и биографическим причинам: после серьезной болезни я становлюсь другим. Чем тяжелее болезнь, тем больше мои врачебные действия должны иметь продуктивный, а не репродуктивный характер.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9917 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7626 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6140 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине