Действие как способ накопления опыта. Новые границы старого порядка

25 Октября в 13:02 498 0


Здесь речь идет о создании новых границ старого порядка, о противопоставлении себя чуждости неупорядоченного и о поисках нового порядка, что само по себе не является поиском, так как я не знаю, что ищу. Только после того, как произойдет какое-то событие или будет достигнут результат, я смогу задним числом отнести их к новому порядку. Тут затронута не только функциональная реальность, соответствующая имеющемуся порядку, но и респонсивная рациональность, отвечающая в открытом пространстве на что-то, чего я не знаю.

Поэтому этот процесс ответа никогда не начинается с меня, а существует «где-то в другом месте», в связи с чем ответное действие основано на бездействии наподобие того, как ответная речь основана на молчании, по крайней мере, в тех случаях, где ситуация нам неподконтрольна. В ответе на вызов Чужого, о чем мы узнали от Вальденфельса, я действительно не являюсь хозяином ответа, а следую ответной логике, которая не является ни эгологической, ни диалогической, а скорее альтерологической, и которая, прежде всего, соответствует трем категориям действия.

1. Задержка действия. «То, что от меня требуют, становится понятным лишь в конце, и поэтому это никогда невозможно постичь полностью». В противоположность реакции на раздражение, которую я могу сознательно ускорить, здесь речь идет о замедлении ответа, об инкубационном периоде, в течение которого подготавливается действие, решение: «По отношению к ответу действие становится скорее эпилогом, нежели прологом».

2. Неизбежность. «Если имеются этические обязательства, то они начинаются здесь <...> с чужого требования, чужого взгляда или прикосновения <...>, а вовсе не там, где ставят перед собой цели и соблюдают правила».

3. Асимметрия действий. Чужое позволяет существовать собственному. Они не компенсируют друг друга, их нельзя сравнить друг с другом, если только с помощью Третьего. «Тот, кто сравнивает, не отвечает, а тот, кто отвечает — не сравнивает». Так же как конституция допускает создание закона, но не является его частью, справедливо, что «центр тяжести, вокруг которого вращаются все порядки действия, не существует внутри этих порядков. Консенсус, который появляется на горизонте общего порядка, здесь терпит неудачу. Поэтому респонсивное действие никогда не удается интегрировать в коммуникативное действие».

Необходимо высказать благодарность Вальденфельсу, который не является медиком, за то, что он напомнил нам о несправедливо забытом медике Карле Гольдштейне (Karl Goldstein). Он еще в 30-е годы рассматривал здоровье как респонсивность, а отсутствие последней — как болезнь, что заметно в сосредоточенности внимания больного на себе самом. К тому же здоровью свойственно различие между требованием и ответом на него, известная избыточность требования, в то время как безразличие, равновесие приходит только с наступлением смерти, что представляет собой важное указание для проведения лечебных действий.

В то время как, с одной стороны, рекомендуется соматофункциональная разгрузка от задач, чтобы больной смог получить положенную ему по праву передышку, с другой стороны, необходимо позаботиться в это же время о наличии сомато-респонсивной нагрузки, допустимой для пациента, о рассчитанном сверхтребовании. Это приведет к мобилизации здоровых ресурсов организма и к появлению ответов, помогающих создать новый порядок.

Это также может быть обосновано антропологически (нежели чем биологически): «То, что выделяет человека — это определенная степень неуверенности, неуравновешенности, нерешительность в выборе последних возможностей <...> неуверенные шаги в поисках пути, который еще не найден, логика, проявляющаяся в поисках ответов». Так как люди все еще ослеплены верой в возможности разгрузки от предъявляемых к ним требований при применении технических новшеств и, таким образом, в укрепление здоровья, в то время как на самом деле во многих областях наблюдается прямо противоположное, то для врачебной практики рекомендуется провоцирующее противостояние, даже если оно в данный момент выражено преувеличенно.

Со временем такая позиция окажется верной: люди заболевают, как правило, не от повышенных требований или высоких нагрузок, а скорее от заниженных требований и отсутствия ответственности. Только в том случае, если я включу применение технических диагностических и терапевтических методов в свое респонсивнное действие и не избавлюсь притом от «белых пятен» отчужденности и буду продолжать сопротивляться давлению общего согласия, техника может оказаться благом, причем до «медикализации» (Medikalisierung) жизни дело не дойдет».

Как «врач с позиции Другого» я, исходя в своих действиях из интересов Другого, из моего подчинения, слабости, фрагментарности, представляю противоположность тоталитарных требований общей медицины. Наш подход интегрирует как технико-функциональную медицину по схеме субъект — объект, так и медицину отношений между двумя субъектами. Он отдает предпочтение этике ответственности, нежели этике долга, ориентированной на определенные нормы. Этика ответственности лучше отвечает различиям предъявляемых требований каждого конкретного человека и сиюминутной ситуации, в которой он находится.

Это соответствует положениям, разработанным Визингом, согласно которым только ответственность перед Другим касается как одного конкретного человека, так и человечества в целом, то есть является более масштабной, чем это предусмотрено границами ролей. Ведь этика ответственности для конкретного Другого в моей практике определяет не только отдельный случай, но обязана устоять перед принципом универсализации.



Это положение Тёдт (Todt) сформулировал так:
Каждый человек должен был бы в этой ситуации и при равных биографических условиях вести себя так, как того требует принятое решение; так как то, что нас непосредственно касается, не присходит по желанию индивидуума, а реализует отношение к самому последнему, которое объединяет всех людей. То обязательное, которое касается каждого, следует выводить не из природы разума человека, а из ответственности перед конкретным человеком.

Как мы уже видели в первой главе, медицина как теоретическая наука в процессе своей модернизации все больше лишалась собственного ядра и опиралась на теории и законы других наук. Напротив, как наука о действии медицина, согласно Гадамеру, является «универсальной наукой». Поэтому в моих ответах на вызов одного конкретного пациента содержатся знания, почерпнутые почти из всех наук: естественных наук, права, экономики и экологии, психологии и социологии (взаимоотношение, действие), истории (историчность человека), гуманитарных наук, литературоведения (язык), культурологии (мораль), теологии (вызов Другого из трансцендентного) и антропологии.

На самом деле «медицина с позиции Другого» именно вследствие абсолютности (Ab-solutheit) вызова Другого никогда не может быть отражена полностью в реальности и ее невозможно прочувствовать до конца. Тем незаменимее эта медицина для общей медицины, так как лишь она способна оградить последнюю от внутренних опасностей. Для описания этих границ в нашем опыте существует множество ссылок и аналогий, например в развитии моей биографии.

Это начинается уже с ответов матери на вопрошающий взгляд ребенка. Будучи ребенком, я развиваю свое представление о себе, имея перед глазами облики других людей (моя самость как Другой). И эта зависимость Собственного от Чужого связана, по высказыванию Бишофа (Bischof), с устройством личности подростка в форме логически неразрешимого парадокса: «Потенциал стремления к независимости имеет свое начало в том, от чего нужно избавиться. Личность, которая не опирается на «Да» в отношении собственного происхождения, не имеет силы стать независимой от этого происхождения».

Как раз потому, что Бек в своем труде «Общество риска»3 особенно убедительно показал и проиллюстрировал мнение о том, что современная медицина сама создает свои риски, мне кажется, что «медицина с позиции Другого» может оказаться необходимой возможностью восстановления равновесия. Риски, созданные самой медициной, также относятся — но не только — к опасностям генной инженерии, которая требует от нас познания еще непривычного искусства «дистанцированной этики», по Йонасу, то есть ответа на вызов людей, которые еще не родились.

В значительно большей степени в нашей повседневной врачебной практике мы находимся под давлением нами же спровоцированного ожидания общества, которое все больше требует от врачей медицинского решения всех проблем, несчастий, бед и страданий людей. Это давление тем более усиливается по отношению к беспомощным попыткам врачей к самоограничению, чем больше здравоохранение, вопреки своему предназначению, отдается во власть рыночной экономики. Потому что, даже если я захочу хотя бы остаться на рынке, я буду приговорен к необходимости постоянной экспансии своих услуг, то есть я должен быть готов охватить новые сегменты жизни человека и искусственно преобразовать их в новые потребности, новые нужды и новый спрос на свои новые услуги.

Когда сегодня уже 4,2 миллиона граждан работают в системе здравоохранения и для защиты своих рабочих мест должны быть заинтересованы в легитимной экспансии этой системы, для них не так уж трудно с помощью системы здравоохранения превратить по возможности постоянную потребность остальной части населения в лечении в машину уничтожения здоровья.

Это справедливо как для отдельно взятого врача, так и для медицины в целом. Так, например, если я прописываю лекарственные средства, такие как снотворное, транквилизаторы, обезболивающее, и лишь немного ослабляю контроль за этим, то превращаю пациентов с будничными нарушениями сна, состоянием беспокойства, болезненностью в больных, страдающих хронической бессонницей, тревогой и болями, приносящих хороший доход. С 1980-1990 годов мы наблюдаем, как страх — тонкий орган чувств, чувство и признак экзистенции — стали называть патологией, создавая новый огромный сегмент рынка медикаментов. Так, региональные средства массовой информации сообщают, что один университетский профессор научно доказал, что от 12 до 16% населения Германии страдает «болезнью страха» — с благозвучным и производящим впечатление на больных штампом диагноза «социальная фобия» или «приступ паники».

Это якобы начинается уже в детстве и более двух третей заболевших становятся хронически больными. Естественно, тут же предлагается утешение: уже имеются научно доказанные эффективные медикаментозные и психотерапевтические лечебные методы. Если кто-то захотел бы доставить себе удовольствие суммировать все статистические данные о тяжелых заболеваниях, расстройствах, наркомании и нарушениях развития, то на каждого из нас пришлось бы устрашающее число почти несовместимых с жизнью заболеваний и состояний, пугающих и требущих лечения.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9897 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7619 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6127 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине