Самоосвобождение врача с позиции Другого. История - законы Бисмарка

27 Октября в 7:36 712 0


Не менее драматично развивался процесс борьбы рабочих за свою интеграцию в гражданское общество, когда в последней трети XIX века они стали более разумными и «облагороженными» не только благодаря фабрикам, но и потому, что профсоюзные и партийные организации нашли свой путь к более высокой степени самодисциплины и самостоятельному классовому сознанию. Именно самодисциплина, которая нашла свое выражение в первую очередь в собственном движении за улучшение состояния здоровья, помогла пролетариату приспособиться к диктату медицины в формировании образа жизни: «Рабочие вросли в мир промышленной жизни потому, что научной структуре производства соответствовала научная структура воспроизводства, а технической организации образа жизни рабочих соответствовала медицинская организация жизни».

Поэтому законы Бисмарка о социальном страховании были, прежде всего, продуманным ходом, преследовавшим удовлетворение политических претензий рабочего класса и имевшим многообразные последствия, которые ощущаются до настоящего времени: с одной стороны, это бесконечное благо для всего населения, большая часть которого впервые признала достойными успехи современной медицины, а с другой — полное изменение поля врачебной деятельности, предназначенной для масс. В общедоступных больницах, в использовании средств массовой информации, в разъяснении отношений врач — пациент — родственник больничными кассами и другими агентствами, также как вынужденная готовность врачей брать на себя функцию контроля при описании болезни или рентгеновского исследования за всю историю жизни людей — то есть за те ее области, которые не имеют никакого отношения к заболеваниям.

В какой мере это удовлетворение национальных интересов и повышение трудоспособности нации отразилось на международной конкурентной борьбе, физической разгрузке и возрастающей умственной и нервной выносливости, показывает зарождавшийся в то время особый немецкий путь санаторно-курортного движения, также актуальный до настоящего времени и наглядно описанный Радткау (Radtkau). Конечно, в то же время под влиянием растущей бюрократии в системе здравоохранения и социального обеспечения продолжали терять свое значение и профессионализм признанные институты семьи, соседства и иных форм системы общественной помощи: «Место личного контроля при оказании помощи занял нейтральный, научно фиксируемый случай и нейтральная, объективная помощь и контроль врачей.

Шансы на продление жизни и трудовой деятельности раскрываются в зависимости от того, насколько тесно они связаны с организмом по определениям медицины и соответствующими открытыми или скрытыми ожиданиями поведения». Таким образом, медицина постепенно подошла к задаче санации общества в целом.

Это снова возвращает нас к памяти о судьбе тех, кто в начале XIX столетия скапливался в новых социальных учреждениях и оказывался отчужденным, то есть к непосредственным жертвам в целом благоприятно развивавшегося прогресса. Со временем положение этих групп ухудшилось в несколько раз. Ведь прежде они рассматривались наравне с промышленными рабочими как не-граждане, неразумные и были отделены от общества. Теперь же организованный пролетариат в борьбе за пропуск в гражданское общество дистанцировался от «люмпен-пролетариата». В итоге затронутыми оказались все неспособные (в учреждениях и вне их). Поэтому «продукт отчуждения» охватывал в основном неспособных (хронически больных, больных со старческими заболеваниями, асоциальных, алкоголиков и ущербных). К тому же эти лица, упрятанные на долгие годы за стенами закрытых учреждений, оставались невидимыми и непознанными, стали Другими, Чужими, Последними и отдалились еще больше.

С другой стороны, начальное воодушевление от гуманистического облагораживания в закрытых заведениях стало выветриваться, так как большинство «бездельников» упорно сопротивлялось воспитательным и лечебным мерам, а в заведениях скапливалось все большее число неизлечимых, которым требовался уход, которыми необходимо было управлять и, в лучшем случае, использовать их для научных целей. «Излечимость» как социальную норму ожидания создает безнадежная реальность «неизлечимости».

В-третьих, на основе вновь открытого закона о наследственности и его теоретических основ, эти лица были теперь отнесены к группе дегенеративных и вырождающихся и поэтому воспринимались, как наследственно больные и «неполноценные», продление рода которых представляет опасность, как «недочеловеки», «вырождающиеся», чье «существование является балластом для общества» (также и с точки зрения церкви). К этому следует добавить, что поступавшие из заморских, внешних колоний первые евгенические фантазии, касавшиеся выведения новых пород, охотно переносились на «подопечных» во внутренних колониях, как «внутренняя миссия».

Наконец, в-четвертых, просветительская либеральная борьба за освобождение от «недееспособности по собственной вине» в конце XIX века превратилась в требование права самостоятельно распорядиться своей смертью: эта смерть, принятая самостоятельно, а еще лучше — из рук врача, считалась еще недостающей точкой над "Г как доказательства полного самоопределения «быть единственным хозяином собственной жизни и смерти». Это требование имело всегда одну и ту же последовательность в логической цепи рассуждений, начиная с публикации Йоста (Jost) в 1895 году, последовавшей за ней знаменитой продукцией этого литературного жанра Биндинга (Binding) и Хохе (Hoche) в 1920 году, вплоть до проекта закона об оказании помощи в смерти, созданного ведущими нацистскими медиками в 1940 году: если бы самоопределившиеся граждане имели право самостоятельно выбирать момент свой смерти, тогда у государства появилась бы обязанность в отношение тех, кто не способен самостоятельно принимать решения, гарантировать им это право на смерть и освобождение от заведомо еще больших страданий. Даже действующее до настоящего времени регулирование активной помощи в смерти в Нидерландах следует отчасти той же либеральной логике.



Все эти факторы, будучи внедренными в общую тенденцию сделать человека независимым от каждого Другого и от любого абсолюта и вместо этого подвергнуть его обнаучиванию, привели к тому, что в начале XX века представление о бедных вернулось к менталитету века XVI, а в отношение неразумных чужаков — к менталитету начала XIX столетия. Теперь они назывались неизлечимыми и наследственно больными и вызывали эмоциональную и экономическую напряженность и страх перед эпидемическим ростом их численности. Масштаб панического страха и чувства надвигающейся угрозы становится понятным только с учетом того, что медицина того времени, находясь на гребне волны успехов, осмеливалась мечтать о том, что может быть построено здоровое общество, свободное от страданий.

Никто не сумел выразить эту связь лучше Фореля (Forel), всемирно известного врача мирной Швейцарии, на рубеже столетия: «Мы не ставим своей целью создание новой человеческой расы сверхлюдей, а стремимся с помощью <...> добровольной стерилизации носителей плохих задатков устранить дефекты «недочеловеков», создать условия для увеличения плодовитости лучших, более социальных, здоровых и счастливых людей».

Считалось, что во имя этих высоких целей, во имя просвещения — мечты всего человечества — были оправданы небольшие жертвы. Форель позднее признался в том, что около 1892 года, когда это еще было запрещено, он осуществил первые операции стерилизации по чисто евгеническим показаниям. Когда же в 1914 году в Германский рейхстаг был внесен первый проект закона о стерилизации, его единственной целью было ограничить легкомысленное увлечение врачей стерилизацией. Но, конечно, речь шла не только о Германии, но и о страхе, охватившем весь мир, с одной стороны, и об увлечении евгеникой — с другой. Но именно там, где терапевтически ничего невозможно было сделать, следовало с целью профилактики принять жертву одиночки во имя высокой цели построения общества, свободного от страданий, что позднее было выражено рейхом как «измена заботе» во имя профилактики.

Но так как война всегда определяет жизнь общества, то нет ничего удивительного в том, что под прикрытием Первой мировой войны, где множество людей так или иначе погибало, были приняты более радикальные и быстродействующие меры: несмотря на возражения Государственного совета по здравоохранению, что делает ему честь, дополнительного питания были лишены не пациенты больниц, а проживавшие в приютах ущербные. Так была достигнута, сознательно и целенаправленно, «сверхсмертность» вследствие «голодной смерти» свыше 70 000 людей. Этот метод «тихой эвтаназии» был столь успешным, так как прошел настолько незаметно, что не вызвал никаких достойных упоминания протестов ни со стороны врачей, ни со стороны церкви. Фаулынтих (Faulstich), которому мы благодарны за предоставленную документацию, кроме того, тщательно рассчитал соотношения между показателями смертности и расходами на питание и установил, что в Германии в течение длительного периода, с 1914 по 1949 годы, пациент больницы для психически больных или проживающий в приюте для инвалидов мог не опасаться умереть голодной смертью только в период с 1924 по 1929 годы.

Если мы прибавим к этому евгеническое увлечение превентивной (в том числе принудительной) стерилизацией политиками левой и правой ориентации, ни в чем не уступавшими друг другу, и церковью, которая в значительной мере была убеждена в необходимости таких жертв, то окажется, что логика доказательств Баумана (Ваитап) звучит уже не так странно. Он говорил о том, что холокост, как и нацистская эвтаназия, являются в меньшей степени регрессом в (неведомое) варварство, а скорее представляют собой симптом «проекта Новейшего времени» в смысле устранения (ликвидации) всех разновидностей амбивалентности как в отдельном человеке, так и в обществе в целом. Во всяком случае, национал-социалисты, пришедшие к власти в 1933 году, имели перед собой модель менталитета, которую не нужно было менять, чтобы воплотить в жизнь свои планы, одним из которых было построение общества на основе принципов медицинской рациональности.

Дёрнер Клаус
Похожие статьи
  • 20.11.2013 9848 10
    Коммуникативная компетентность врача

    Коммуникативная компетентность как профессионально значимое качество врача. Профессия врача предполагает в той или иной степени выраженное интенсивное и продолжительное общение: с больными, их родственниками, медицинским персоналом — от медицинских сестер и санитарок до главных врачей, руководителей...

    Психология врача
  • 20.11.2013 7598 10
    Типы личности медицинских работников: эпилептоидный, истероидный

    Черты эпилептоидного типа обычно видны уже в детстве. Ребенок эпилептоидного типа может часами плакать, и его невозможно ни утешить, ни отвлечь, ни приструнить, ни заставить замолчать. Очень рано у таких детей выявляются садистские наклонности: они любят мучить животных, дразнить малышей, издеваться...

    Психология врача
  • 25.10.2013 6087 15
    Отношения врача и родственников больного

    До тех пор пока врач принимает острое заболевание за парадигму медицины, он не сможет правильно воспринимать ни хронически больного, ни его родственника. В такой ситуации родственник остается для врача не более чем неким довеском к пациенту. Только если врач станет принимать за парадигму медицины хр...

    Психология врача
показать еще
 
Общее в медицине